[indent]Он бегает взглядом от глаза к глазу Аларика, будто пытается услышать его изнутри теми тихими переливами тишины, что живут между ними и их фразами. Иногда Римус чувствует, что именно это — самое трудное: понять, чего нужно человеку, которого любишь, когда любовь не всегда означает умение помочь. Он бы хотел уметь поддерживать — кого угодно, не только его. С той цикличностью, с которой его близкие вокруг оказывались в ситуациях, в которых даже если бы он хотел помочь, но по итогу понимал, что ничего не может сделать, можно решить, что подростки попросту не умеют жить без проблем.
[indent]Иногда всё это звучало почти комично. Вот — три четверти часа он выслушивает страдания Мэри Макдональд, выбирающей между красным и изумрудным платьем, и понимает, что тут вряд ли подойдет ни мудрый совет, ни участие; есть вещи, с которыми людям просто нужно разобраться самим. Но были и другие проблемы — мрачные, густые, липкие, будто из чёрной краски, пролившейся на белую ткань. От них пахло отчаянием и виной. Потерей чего-то важного. Болью.
[indent]И каждый раз Римус ловил себя на одной и той же мысли: за что? Что сделали такие, как они, чтобы заслужить всё это? Как его друзья провинились перед жизнью, чтобы страдать так глубоко и так по‑настоящему?
[indent]Он всегда оказывался по ту сторону помощи — там, где хочется, но не знаешь, нужно ли вмешиваться. Говорить или молчать? Подать руку или позволить человеку самому выбраться на поверхность? Чем больше людей становилось вокруг, тем сложнее было ориентироваться среди этих невидимых правил, тем чаще ночи заканчивались теми самыми тревожными разговорами с самим собой — о том, способен ли он вообще быть опорой. Ведь кто сказал, что именно он должен уметь держать этот мир, когда трескаются границы у других?
[indent]Мягко улыбаясь волшебнику напротив, даже когда их разделяет расстояние, то и дело бегая взглядом от Аларика к стакану, Римус ловит себя на мысли, что та самая уверенность — будто он обязан быть рядом, должен быть тем, кто почувствует боль раньше других — не уходит из него вовсе. Она жива, прячется под кожей, как обещание, вплетённое в сердце. А вместе с ней — чувство бесполезности; та мягко держала его за руку на протяжении всей жизни, никуда не отходя, словно старая подруга, которая дала свою клятву быть с ним всегда рядом.
[indent]Впрочем, стоит ему вновь оказаться близко к своему молодому человеку, усаживаясь поудобнее, отвлекаясь на трюки и фокусы, подобранные ещё со времён каникул четвёртых курсов, он думает, что помощь — это не всегда действие, даже если очень хочется. Иногда — присутствие. Быть рядом, когда человек не говорит ничего.
[indent]В большинстве случаев именно это нужно было ведь самому Люпину, верно?
[indent]— Тебе всё скажи, — он смеётся со всей искренностью, качнув головой из стороны в сторону и посмотрев на него украдкой, прикрыв глаз, — Точно есть ещё что — это всё, что я могу тебе дать на сегодня. Достаточно подлый способ по набиванию себе цены? Придётся продолжить со мной общаться, — Люпин хмыкает. Так ещё их романтические отношения он точно не называл — простым общением.
[indent]Просить о помощи никогда не входило в его умения под номером один. Да и разговор о чувствах всегда казался чем-то чрезмерно громким, будто откровенность всегда доставляет больше проблем, чем радости. Конечно, теперь волшебник видит, где был не прав; последний пример стоил ему шансом потерять одного из тех, кого он любит больше всего в своей жизни.
[indent]Однако, он не прячет боль из упрямства или гордости; просто не понимает, что этим можно делиться, что тяжесть не становится легче только потому, что другой поддерживает её за краешек. Да и до сих пор отдавать он не умеет, если отдача означала оголённые нервы. Как если бы наученный существовать в вечной тишине — или хаосе своего сознания — он слишком хорошо знает, как звучит собственная слабость.
[indent]А стыд? Как не вспомнить это ощущение — предательство своего внутреннего достоинства? Признание того, что не справился, что надломился, — всегда казалось поражением. И разумеется, первое, о чём ему хочется спросить даже самого себя, вставая напротив вредного Римуса Джона Люпина, который не хочется делиться ничем, если на этом есть красная отметина: почему другим можно быть слабыми, а ему нельзя? Почему их усталость считалась человеческой, а его — изъяном?
[indent]Он не находил на это ответа, даже если логика требовала объяснений.
[indent]И всё же он старается. С каждым таким вечером, каждой беседой, каждой улыбкой, что вырывается у него не по привычке, а по желанию. Он пробует отдать хоть крошку того, что привык прятать под подушкой, загонять под ковёр, складывать в ту самую шкатулку сознания, которую никто никогда не открывает, которую он не показывал даже своей семье. У него не всегда получается, — Люпин знает лучше всех своё упрямство и как оно бесит окружающих — но ведь с чего-то нужно начинать.
[indent]Особенно теперь, когда он чувствует рядом тепло Аларика — мягкое, не требующее от него ничего сверхъественного, но постоянное — ему кажется, что это «с чего-то» тронулось со своей мертвой точки, происходя чаще и чаще.
[indent]— Что? Сэлвин! — Римус чуть отклоняется не меняя положения, широко распахивая глаза. Аларик явно не шутит, и осознание того, что зубная проверка настигнет его быстрее, чем приём у колдомедика, заставляет его засмеяться, ёрзая на месте, будто это поможет ему избежать его. — Брось, я… — Он ловко хватает Сэлвина за запястье свободной рукой, будто стараясь остановить то, что уже невозможно. В горле ещё остаётся лёгкий привкус свежего пива и металла от только что сорванной крышки, в пальцах — холод стекла, и единственное, чего ему не хотелось, так это потерять остатки достоинства в этой комедии из заботы. — Я же не стал бы делать себе… — он шумно сжимает челюсть, упираясь, и наконец выдыхает коротко: — Больно! — ну, тут, конечно, он мог бы ещё поспорить, но как будто бы слизеринцу знать об этом не обязательно.
[indent]Пожалуй, в отличие от Римуса, в действительности умело делающего это сейчас, молодому уму несколько лет назад потребовалось время для того, чтобы делать это быстро и, что самое главное, безопасно для собственного рта. Это не стоило ему зубов, — лишь твёрдого защитного слоя — и пусть сейчас звон пробки куда-то в сторону или в его ладонь был своего рода песней, Люпин помнил вкус крови на своих зубах и языка, когда проводил по ним языком в попытке определить, насколько напортачил в этот раз.
[indent]Но главное ведь, что научился?
[indent]— Мерлин, — сдается Люпин, чувствуя, как напряжение в мышцах сменяется смехом. Под нажимом пальцев Аларика на своей челюсти он покорно приоткрывает рот — почти как виновный школьник, пойманный на «гениальной идеи». — Я же сказал, всё хорошо. Смотри, всё цело. К тому же, как показала практика пару лет назад, я быстро восстанавливаюсь, даже когда глупость делает своё дело. С зубами в том числе, — он усмехается, беззлобно, почти лукаво. Он бегает взглядом по его беспокойно-восторженному лицу и после короткой паузы, ловя зелёные глаза напротив, мягко прищуривается, и голос становится тише — почти задумчивым:
[indent]— Ты ведь не думаешь, что я стал бы делать с собой что-то, что потом помешает мне тебя целовать? — он произносит это с едва заметной улыбкой, в которой больше нежности, чем бравады; Люпин намеренно не уточняет, куда именно, оставляя это на откуп воображения юноши, — Мне это слишком нравится. Я что, дурак?
[indent]Он прикладывается спиной к прохладной стенке, упираясь плечом в Аларика, делая глоток из своей бутылки. Иронично, что если исключить талантливость Римуса — и то, приобретённую — к чтению чувств окружающих, вещи, которыми он мог похвастаться зачастую оказывались приобретенными не в самый светлые периоды его жизни. Будь то быстро открыть замок без ключа, как вытащить еду со стола и не попасться, как выудить лишнюю монету из кошелька, не встретившись со взглядами взрослых. В сущности, всё его взросление и складывалась из таких случайных даров — далеко от того, чтобы зваться благородными или возвышенными, скорее практичными и выживательными.
[indent]А мог бы играть на фортепиано или тянуть ногу в воздух для балетной стойки; он хмыкает: хоть гитарные струны научился дёргать в такт.
[indent]— Извини, — он почти виновато дёргает уголками губ, когда замечает едва заметные морщинки в уголках глаз Сэлвина на первый глоток, — Честно хотел налить меньше, — и там, где Римус был отвлечён вопросом Мелиссы, он всё равно готов взять на себя всю ответственность за то, что по всей видимости, хочет споить своего парня да побыстрее.
[indent]Гриффиндорец бросает короткий взгляд на свою бутылку прежде, чем делает задумчивый глоток.
[indent]Честное слово, как лимонад попить.
[indent]Голос Аларика переводит внимание молодого человека на себя, и он тут же бежит прочь взглядом от компании друзей перед ними, приподнимая бровь. Римус слушает его, и где-то внутри тут же всё отзывается теплом. Мысль о том, что они смогут бы быть там, за пределами этих стен, выбравшиеся наружу звучит почти как мечта; наверное, такое ощущение всегда складывается, когда что-то должно произойти, ко всему прочему, вот-вот очень скоро, и от того ждать это становится тяжелее. Он представляет утренний чай, не под надзором замковых башен, а в комнате Аларика; кухню, где Аларик возится с зельями, а он пытается решить, что ему хочется больше — дочитать главу книги в руках или отвлечь Сэлвина, даже если знает, что это никому не понравится; вечерние прогулки без расписаний и необходимости задержаться в своих гостиных подольше, потому что завтра — важный экзамен, у каждого свой. Всё это обретает такую ощутимую правдоподобность, что Римус ловит себя на улыбке — будто очертания этого будущего уже маячили рядом, ещё туманные, но почти достижимые.
[indent]Внезапно всё внутри сжимается. На его сердце наползает раздражающее, холодное «а что будет с тобой?». Отрезвление приходит неожиданно, как сквозняк в теплой комнате, и пусть он не теряет блаженной улыбки, бежит быстро по спине, вверх, вынуждая Люпина чуть сбить плечи вместе.
[indent]Он видит перед собой не сад и не кухню, а пустоту. Выпускной, диплом, чемодан — и что дальше? Вся защищённая магией стабильность кончится вместе с последним днём занятий, с бумагой, выданной ему на руки как обозначение, что у него больше нет места, где можно было бы передохнуть, набраться сил для новой битвы с мельницами. Мир не ждал его. Ни места, ни должности, ни уверенности в том, что хватит сил не скатиться туда, откуда он, по сути, никогда и не выходил — в бедность, в зависимость, в никуда. И оттого в груди возникает не тревога даже, а тихое неприятие самого себя: одно дело проживать радость с Алариком, и совсем другое — смотреть в лицо неопределённости.
[indent]— Тебе не страшно? — он прокашливается, ненавязчиво потянув несколько кудрявых прядок в сторону, пропуская волосы сквозь пальцы, — Не за нас — мне кажется, не было ничего более желанного в моей голове, как побыть только с тобой вместе, тем более, у тебя в гостях, — он тихо смеётся, пережимая его своей ногой только посильнее и несильно тыча пальцем в щёку. Угомонившись, он кивает, продолжив мысль: — Я имею ввиду, — Люпин улыбается, тут же пытаясь подобрать слова, — просто — за то, что потом? Когда всё это, — он лёгким движением указывает куда‑то в сторону замка, — закончится. Как будто Хогвартс, несмотря на всё дерьмо, держит нас всех в какой-то сохранности, знаешь? Как если бы… есть место, куда можно вернуться, если оступишься. А потом его уже не будет. — Он чуть нахмуривается, играя браслетом на запястье, будто пытаясь поймать мысль за хвост. Римус знает: у него есть Аларик, есть Мародеры, но это тревожное чувство было совсем о другом.
[indent]Он вздыхает, неуверенный в том, что вообще способен объяснить эту мысль даже самому себе. Что толку, в таком случае, об этом думать? Люпин знает, что рано или поздно столкнется с реальностью, от которой бежал всё это время. В то время как сейчас ему хотелось просто насладиться вечером со своими друзьями и друзьями его молодого человека, которые, на удивление, отлично ладили между собой; попивать своё пиво, которое никаким образом словно и не влияло на его сознание, время от времени нарушая последние правила приличия всех элитных школ, закуривая сигарету; снова, и снова, и снова обращать своё внимание на Аларика Сэлвина, бедро к бедру сидящего рядом с ним, выбравшего, по какому-то удачному стечению обстоятельств именно его, и обсуждать всё, что приходит в голову, пока у них есть время.
[indent]— Кто сказал, что это — плохо? — Римус не сдерживается от начатого в себя, но следом — наружу, зевка, тут же хохотнув от собственной бестолковости. Они уже давно выяснили, что будь у Люпина возможность прожить свою жизнь в снах он, по всей видимости, этим с удовольствием воспользуется; молодой человек тянет руками вверх и в бока, ещё на лишнюю долю мгновения задерживая свои пальцы на боку у Аларика прежде, чем команда действительно согласовывает своё финальное решение отправляться в гостиные. Стоит же ему оказаться на своих двоих, помогая себе подняться, оперевшись ладонью о колонну, он смотрит на заметно потемневшее лицо Сэлвина, не сдерживаясь от понимающего смешка, — Две с небольшим недели. Ещё немного, — он легко касается его щеки, зная, о чём тот думает потому, что проскальзывающая мысль о желании уткнуться в его шею, крепко засыпая, посещает и его голову тоже, — И это закончится, — а следом пригибается, собирая появившуюся возле места, где он сидел кучку мусора, в том числе, и отлетевшие в сторону крышки: время в Хогвартсе, как и бесконечные отработки, научили его не оставлять после себя уж слишком очевидных улик.
[indent]Он идёт вместе со всеми — на лёгких, чуть пружинящих ногах, не думая, куда именно: они приведут его домой, хочет он этого или нет. Из башни, где ещё недавно звучал смех и звенело стекло, они вытекают, как один живой организм: Поттер впереди, Сириус рядом, кто-то позади лениво тянет слова песни, заевшей с пару часов назад. Воздух по ночам в Хогвартсе становится особенным — чуть влажным, звенящим от усталости дня и вечера, готовящийся переродиться во что-то новое. Римус, идущий рядом с Алариком, вдыхает его и думает о глупостях, споря с Питером о том, кто первым сдастся, если их заставят снова писать эссе по зельям, учитывая, что все экзамены уже были позади. Всё кажется лёгким. Пока какой-то внутренний компас не сбивается: в шуме голосов проступает чужая частота. Воздух словно портится, мутнеет, и он безошибочно чувствует тревогу. Его лицо замирает в недоумении — разговор с Петтигрю гаснет. Хотелось бы сказать хотя бы «постой», но это не работает, когда тебя несёт людская волна, тёплая, неостановимая.
[indent]Он понимает, кто это, прежде, чем видит. Невидимые углы коридора наполняются знакомым раздражением, почти запахом. Барти Крауч младший — он несёт с собой нечто, что Люпин чувствует кожей, как сквозняк от закрытой двери. Оно всегда предвещало что-то плохое, что-то, где запах крови и унижения прячется под вежливостью.
[indent]Когда Аларик делает шаг вперёд, что‑то внутри Римуса отзывается рвением сделать шаг вперёд, остановить его. Но он не двигается. Толпа «дрожит», он чувствует каждого; позади за слизеринцами и Трэверс — Бродяга, чьи пальцы уже сжимаются в кулак, Сохатый склоняется ему на плечо, коротко бросает «пойду помогу» — и этого достаточно, чтобы Макдональд успела схватить его за рукав.
[indent]— Не лезь, Блэк.
[indent]— Я всего-лишь разобью ему лицо.
[indent]— А я подержу, чтобы... — тут уже Джеймса со всей строгостью дёргает Маккинон, хотя и видно, что Марлин в том числе готова присоединиться к мужской команде спасителей Аларика и Мелиссы.
[indent]— Не вам это решать, — шипит она, роняя слова, как иглы.
[indent]Отвлечённые на братьев-волшебников, никто не замечает, как Римус тоже делает шаг вперёд; он знает, что его точно никто не будет останавливать — это его парень, что они ему скажут в желании защитить того собой, даже если речь шла о придурковатом однокурснике, с которым тот делил комнату всю жизнь. Наверное, и не стоило ждать беды, однако, что-то внутри Люпина не могло успокоиться от живой мысли: Крауч тут явно не просто так. Он замирает — это Лили оборачивается так резко, словно почувствовала движение затылком, кладя ладонь на его плечо.
[indent]— Римус, — она говорит мягко, но взгляд — твёрдый. — Он справится. Если надо будет, он попросит помощи. Ты знаешь его лучше всех, я уверена, там не нужна твоя сила.
[indent]Он хочет сказать «а если нужна?», но в сущности, знает, что она права. Аларик не из тех, кого нужно спасать, когда речь идёт о словах.
[indent]И он, как бы внутри всё не сопротивлялось, насколько бы не было велико сбросить со своего плеча ладонь Эванс, остаётся стоять — с сердцем, которое будто подброшено в горло. Всё, что происходит дальше, течёт перед глазами смазанными вспышками: знакомый голос Барти, ядовитый, будто наточенный специально под боль; глухой удар, даже если направленный на его врага, всё равно вынуждающий его дёрнуться от мысли, что Мелисса не должна быть задета бестолковым студентом. В нём дрожит злость, старая, выученная: Крауч издевался над ним годами, посмеивался над ошибками, клеймил каждым взглядом,  доказывая, что Римус Люпин никогда не будет одним из них: чистокровным, с семьёй, с деньгами, с будущим. И теперь слушать, как те же губы произносят проклятие в сторону Аларика — невыносимо. С каждым словом, брошенным Барти, Люпин будто сжимается изнутри, превращаясь в того, кого ненавидел каждое полнолуние; которому хочется защитить, прыгнуть, вонзиться.
[indent]Но он не двигается. Как мантру он повторяет себе: не имеет права. Его держит ладонь Лили — и собственное осознание, что вмешательство превратит сцену в хаос. Он просто стоит и слышит, и ненавидит эту беспомощность.
[indent]Когда всё гаснет, как после вспышки, он видит только Аларика. В этом человеке сейчас нет ничего от настороженного собеседника, смотрящего на своё окружение с теплом, с пониманием, с любовью; только холод и власть, обращённая к кому-то, кого он больше не считает своего другом, но всё для того, чтобы защитить тех, кто ему дорог. Такое выражение лица можно видеть у тех, кто умеет держать чужой секрет на острие ножа. Люпин смотрит на него и чувствует, как сердце ударяется в рёбра, его глаза широко раскрываются. Осознание приходит как молния среди ясного неба.
[indent]Вот оно что. Вот оно.
[indent]То есть дело было не только в отсутствии финансов, дома или чистоты крови? Вот почему Крауч всегда смотрел на Люпина так: волком, у которого на пути кто-то из другой стаи. Вот почему не сходилось каждый раз уравнение в его голове и причины, почему сердцебиение Бартемиуса ускорялось, стоило тому задержать взгляд на своём соседе и почему теперь, оборачиваясь назад, он понимает, насколько сильно то было схоже с тем, что происходило в груди самого Люпина всё это время. Римусу хватило смелости признаться и придать собственным чувствам форму. Барти — нет?
[indent]Он возвращается в реальность, как человек, вышедший из воды: с тяжёлым дыханием, в гуле чужих голосов. От Крауча простыл и след, хотя остатки его присутствия так и норовят залезть Люпину в нос; Мелисса уже уходит, стряхивая с пальца кольцо; Алиса восторженно выкрикивает свои наивные догадки. Мародеры начинают спор сначала на пониженных тонах, смотря в спину уходящему слизеринцу, которого ещё были способны догнать, девочки пытаются утихомирить резкую волну.
[indent]— Тсс! — рявкает Люпин, и все послушно оборачиваются. — Завалите. Коммендарский час ещё идёт, забыли? — Шум гаснет, как пламя под водой; хоть куда-то ему удаётся вылить из себя накопившееся раздражение.
[indent]Римус опускает взгляд лишь на долю мгновения, стараясь скрыть свой тяжелый вздох. Для всех всё будто закончено, — стычка в коридорах, ничего более, с которой Сэлвин справился без того, чтобы кто-либо был отправлен в больничное крыло, где плохо? — но он не может отвести глаз от Аларика, стоит ему вновь посмотреть перед собой.
[indent]Что он пережил тогда, о чём говорил?
[indent]Люпин ощущает, как вопросы, один за другим, начинаются крутиться в груди, мешаясь между собой; он не знает, что хочет услышать. Он даже не знает, что хочет спросить у него вслух. Всё, что он точно знает — это что не сдвинется с этой точки до того момента, пока тень, упавшая на лицо Аларика, не пропадёт или, хотя бы, не будет такой очевидной. И если у него есть возможность с этим что-то сделать...
[indent]— Идите вперёд, — его лицо меняется только тогда, когда он смотрит на Лили, — была внутри него частично и благодарность, которую он не озвучивает за то, что ведьма оказалась его якорем во всём этом конфликте — мягко кивая ей головой, а следом — и на ребят, уже делающих шаг, — Я провожу Аларика, и догоню вас, — объясняется волшебник тут же, не до конца веря, что исполнит то, что говорит. В нём нет сомнения, что его друзья считают его слова правильно, и больше не смотря на них, он переводит взгляд обратно на Сэлвина, так и оставаясь стоять на месте ещё лишнюю долю мгновения, но даже не старается дождаться момента, когда группа окажется за углом, чтобы подойти к нему поближе.
[indent]— Аларик? Ты как? — его голос — капля, падающая в центр, нарушая водную гладь. Два слова, но звучащие мягко, отражающие все беспокойства Люпина, как если бы это у Аларика проявились синяки на костяшках пальцев; волшебник осторожно тянется к нему своей ладонью, перехватывая пальцы юноши своими и несильно сжимая их. Он сбивает брови к переносице: Римус знал, почему пользовался иной рад своими кулаками, чем словами.
[indent]Те били куда больнее при правильном использовании.
[indent]— Пойдём, — говорит он мягко, почти шёпотом.
[indent]Он не видит в нём ни резкого желания уйти, ни попытки вырваться — наоборот, словно в Аларике больше нет этой привычной пружины, готовой оттолкнуться. Беря это за немое согласие, Римус просто тянет его вперёд, шаг за шагом, туда, где свет факелов всегда слабее, но попрежнему того хватает, чтобы не идти вслепую. Ему не нужно долго думать, в какую сторону — они и раньше, каждый раз, невольно сверяясь взглядами, шли туда: место, где можно было выдохнуть.
[indent]Они идут совсем недолго. Римус ведёт Аларика по боковым ходам, огибая коридор, где могли оказаться ночные обходчики. Всё движение кажется почти беззвучным — только лёгкие шорохи их свитеров и синхронный ритм шагов с едва слышным стуком по соседству. Когда наконец холодная пустота сменяется мерным дыханием пространства, Римус кивает сам себе: здесь всё началось.
[indent]Пространство встречает их знакомым полумраком. В лунном свете подоконник — тот самый, исчерканный кривыми строчками с их первого года. Люпин коротко улыбается, почти беззвучно, потому что это воспоминание из другой жизни, которое всё же тянется ниточкой к настоящему. Он отпускает руку Аларика, устраиваясь на подоконнике с ногами, как делал раньше, когда место казалось слишком просторным и он заполнял его книгами и конспектами. Римус нащупывает ладонью знакомые выщербленные буквы, потом хлопает по камню рядом и протягивает руку к юноше, приглашая.
[indent]Люпин молчит недолго.
[indent]— Аларик, я не хочу идти спать, — уточняет он и без того очевидную мысль, тихо усмехаясь, словно извиняясь наперёд. — Ты... Мы можем поговорить? Или не говорить, если тебе не хочется, мы просто... — Римус прикусывает губу, будто боится показаться настойчивым, и чуть качает головой. Его взгляд мягко скользит по лицу Аларика, — Я просто не хочу, чтобы мы расходились. Не хочу тебя оставлять, — Люпин морщит нос, отмахиваясь от очевидного вопроса в голове и собственного желания накрыть Сэлвина собой, забирая его туда, где ему не понадобится сталкиваться ни с кем из своих однокурсников ни сегодня, никогда, — И не хочу оставаться один сам, — от мысли, что это возможно, его сердце негодующе сбивается со своего ритма, вынуждая его поморщиться ещё сильнее. Ему неуютно и даже немного страшно, но когда Римус задаётся сам себе вопросом почему, то ответ как будто бы пытается улизнуть у него из под пальцев, уплывая дальше.
[indent]Он смотрит на Аларика и теперь с запозданием осознаёт, как сильно его трясёт изнутри; насколько один разговор, одна встреча в коридоре, врезавшаяся в разогретый смехом вечер, способен перекроить всё ощущение мира. Всё ещё звучат в голове обрывки фраз, вспышки чужих голосов, но сейчас они будто проходят мимо, не задевая — остаётся только этот человек рядом. И Римусу вдруг до боли отчётливо хочется сделать что‑то очень простое и бестолковое: дотянуться, положить ладонь ему на щеку, приблизиться, ощутить под пальцами живое тепло и дать понять, без слов и клятв, что он здесь — целиком, ради него; что, если понадобится, он готов удерживать эту хрупкую ночь от распада одной только своей рукой.
[indent]Тревожная мысль с вопросом: а может ли он — начинает подкрадываться к нему из-за спины...
[indent]Он подсаживается к Аларику ближе, беря его ладонь в свою.
[indent]— Поэтому скажи мне, что ты хочешь, — произносит он почти шёпотом, глядя прямо в глаза, — и я это сделаю. Хорошо? Что угодно.
[indent]Всё сказанное до этого кажется важным и неважным одновременно: шум коридора, их друзья, даже имя его главного врага. Остаётся только этот момент, сдавленный между тишиной и дыханием; а Римусу только и надо, что услышать, что не только он готов делать что-то вместе.

Подпись автора

I could never go on without you

— green eyes —

[indent]Забавно, что для человека с хорошей памятью именно об этом факте Римус неизменно забывает. О том, что помнит: свою первую книжку в приюте — «Сказку о кролике Питере», — чьи иллюстрации он разглядывал до боли в глазах под светом уличного фонаря напротив окна его кровати в святом Эдмунде; как, несмотря на ощущение того, что он в волшебном мире он был не к месту, запоминал заклинания, старательно выводя их на своей кровати, пока его соседи видели третьи сны; как однажды, спрятавшись от шумной общей комнаты, обнаружил в глубине башни этот подоконник — холодный, пыльный, слишком широкий для худого мальчишеского тела, — и как тогда впервые позволил себе подумать, что в школе может быть место, принадлежащее только ему.
[indent]Оказалось, даже подоконниками нужно делиться.
[indent]Со временем это место перестало быть только убежищем от одноклассников: здесь он смеялся до икоты, ругался до хрипоты и, сам того не заметив, обзавёлся лучшим другом, с которым теперь делил то самое укрытие от непрошеных глаз.
[indent]Люпин наведывался сюда и после, даже когда в Хогвартсе нашлись десятки других укромных уголков — потеплее, удобнее, безопаснее. Привычка возвращаться сюда, словно проверять пульс прошлого, так и не выветрилась. Он дёргает уголками губ на слова Аларика, едва слышно хмыкает, чувствуя, как что‑то внутри странно, почти по‑детски, успокаивается.
[indent]Без него, по итогу, мальчишке-Люпину оставаться здесь надолго не хотелось.
[indent]То, что Римус помнит, несокрушимо связано с тем, что он знает. Он собирает тайны не потому, что хочет, а потому что иначе не получается. Иногда это происходит от большого доверия людей к нему, знающих, что волшебнику нет никакого толка рассказывать о чём-то их, личном. Иногда на помощь приходит то, чего не было у большинства людей, но что Люпин приобрел начиная с пятилетнего возраста. Он знает о табаке на мантии, хотя его владелец никогда не курит, или едва уловимому шлейфу чужих духов на чужом шарфе; как Лили старательно не смотрела в глаза Джеймсу после «совещания префектов», не предполагая, что Поттер сдал их первый поцелуй в тот же вечер своим друзьям; слышит, как у Сириуса меняется тон, когда речь касается дома Блэков.
[indent]Иногда ему достаточно одного вдоха, чтобы понять, что кто‑то только что с кем‑то целовался, а иногда — одного шага по коридору, чтобы уловить, кто из однокурсников недоговаривает, пытаясь доказать, что они — «всё в порядке».
[indent]Поэтому он окружает себя людьми, кому может довериться. Казалось бы, в военное время особенно легко ожидать удара в спину, однако у Люпина достаточно вздёрнутый нос, чтобы с самонадеянным спокойствием думать: он бы заметил. Его не обмануть, не обвести вокруг пальца, не сделать из него дурака — не потому, что он считает себя хитрее всех, а потому, что близкие снова и снова доказывали ему, как бережно относятся к его тайнам, к его уязвимостям, к нему самому.
[indent]Неудивительно, что его брови поднимаются так высоко, когда он слышит от Аларика не просто намёк, но что тот всерьёз опасается обвинений с его стороны. Люпин смотрит на него с растерянным почти возмущением, будто тот только что сказал что-то откровенно абсурдное. Комок негодования встаёт поперёк горла: как он вообще мог додуматься, что Римус поверит в его готовность предать? Он хочется спорить, и перебивать, если придётся, доказывать до хрипоты, что такой мысли у него не было и не будет.
[indent]— Я никогда бы!
[indent]Ему приходится прикусить язык, давая Аларику высказаться. И только после первой вспышки он задаётся вопросом: откуда, собственно, в голове Сэлвина берутся такие ожидания?
[indent]Вздох срывается сам собой, и Римус вдруг смотрит на него внимательнее, волнительнее, с ног до головы, тут же меняясь в выражениях, сжимая его пальцы сильнее. Сколько ещё лет потребуется, чтобы Аларик перестал мучить себя? Сколько времени нужно, чтобы память о пятом курсе перестала кровоточить, как надорванная рана? Люпин ведь повторял ему не один раз: он не держит на него обиды. Не думает о моменте, в который тот решит рассказать о нём больше, чем нужно, миру; не боится собственных секретов в его руках.
[indent]Он доверяет ему так же крепко, как себе, а иногда, честно говоря, больше чем самому себе.
[indent]— Я так не думаю. Аларик, послушай меня, — Люпин тянет их переплетенные руки на свою коленку, вынуждая его так или иначе посмотреть в свою сторону и чуть наклоняется, заглядывая волшебнику в глаза, — Я не просто так не думаю, я знаю, что ты никогда не поступишь так ни с кем из своих друзей. Или со мной, — смягчаясь, он осторожно касается его щеки свободной рукой, — Я не гребу все ситуации под одну гребенку. А ещё, — Люпин кивает, засматриваясь в его глаза, — Я тебе доверяю. Честное слово, я даже не подумал, — на его губах появляется поддерживающая улыбка, — Ни о чём, и хочу, чтобы ты перестал корить себя за прошлое.
[indent]Раньше, задолго до того, как у него хватило смелости назвать подумать о своих чувствах к кому-то, Римус гораздо чаще думал о другом: о том, что будет, если люди узнают, кто он на самом деле. Проблема симпатии к тем, кому, кажется, «не положено», выглядела почти мелкой трещиной на фоне пропасти, которая открывалась при одном только слове «оборотень».
[indent]Он мысленно вытаскивал себя из Хогвартса — из тёплой толпы друзей, из библиотеки, где к нему привыкли как к тихому, но полезному однокурснику, из гостиной, где его ждали к вечеру, — и ставил в воображении в пустую, холодную комнату где-нибудь над лавкой в захолустье. Без работы, потому что кому нужен сотрудник, которого раз в месяц надо прятать; без коллег, потому что с ним «опасно находиться рядом»; без друзей, потому что их родителям достаточно одного слуха, чтобы настоять на дистанции. Магический мир, который и раньше не особенно спешил подставлять ему плечо, в этих фантазиях просто закрывал перед ним все двери: отказ в найме, шёпот за спиной, указующий палец в коридоре, формальные, отстранённые письма с печатями, вежливо объясняющие, что «его кандидатура не может быть рассмотрена».
[indent]И, разумеется, клетка, встречающая его холодными прутьями каждый месяц.
[indent]А в военное время картина становилась ещё мрачнее: кто-то мог бы обвинить его в убийствах, которых он не совершал, связать разорванные глотки магглов и волшебников с луной, начать настоящую охоту. Обиженные, наполненные гневом и страхом люди становились страшнее, чем сами Пожиратели Смерти, чем сама Тьма — он это понимает слишком хорошо, потому что сам себя ненавидит за то, кем является.
[indent]Поэтому, представляя будущее, даже сейчас, он почти всегда дорисовывает его в самых мрачных красках: одиночество, дешёвое жильё, — если оно вообще есть — редкие подработки, постоянная готовность собрать вещи за одну ночь и исчезнуть, если правда выплывет наружу. Как если бы Люпин привыкал к этой картинке заранее, будто к неизбежности, чтобы если она однажды станет реальностью, не удивиться, насколько сильно может сжаться мир вокруг него.
[indent]Но во всём этом Римус чувствует перемены — тихие, но упрямые, как первые трещины в старой, привычной стене, через которые проливается свет. Сжимая ладонь Аларика, он ощущает, как нарисованная им самим мрачная картина будущего уже не стоит нерушимо: тени одиночества отступают, вытесняемые теплом чужой кожи под пальцами, поддержки. Лицо Люпина трогает осторожная улыбка, когда он слышит просьбу Сэлвина — уйти из школы хотя бы на вечер, подальше, где они останутся вдвоём. Это он может; по сравнению с тем, что он готов сделать ради него — это кажется задачей, которую решает один шаг.
[indent]— Хорошо, — юноша коротко кивает, — Предоставь это мне, — его лицо трогает улыбка; последняя становится только шире, когда лицо Аларика оказывается к нему совсем близко, только и успевает, что задержать ладонь на его шее, задерживая их поцелуй на лишнее мгновение.
[indent]Как бы он ни старался рисовать своё будущее холодным и беспросветным, с появлением Аларика в его жизни это даётся всё труднее: мальчик, который даёт ему надежду. Конечно, он сделает ради него всё, что угодно, потому что в этом тепле рядом впервые за годы мрачные фантазии кажутся не пророчеством, а просто старой привычкой, которую можно перерасти.
[indent]Римус берётся за обещанное без лишних слов — логистика их побега ложится на его плечи легко, привычно, как старая, потрёпанная, но рабочая мантия. Он ведёт их сам, без Мародёровой карты, по всем тем тропам и туннелям, что копил в памяти семь лет: мимо скрипучего портрета рыдающей баронессы, через забытый лаз за гобеленом с изображением ржущих коней, обходя тёмные углы, где обычно маячит всеми нелюбимая кошка. Он радуется этой полезности — быть проводником, чувствуя, как Аларик следует за ним с доверчивым послушанием.
[indent]Смена картинок мелькает стремительно: гулкие коридоры Хогвартса с запахом влажного камня и свечного воска сменяются сырым дыханием подземных туннелей, где воздух тяжёлый, пропитанный плесенью и эхом далёкой капели; потом — сладкий, приторный аромат Хогсмида, где уже угасают фонари, а ветер несёт нотки имбирного пива и дыма из труб. Наконец, при трансгрессии Римус ловит взгляд Аларика — сосредоточенный, но живой, — и открывает глаза уже в другом месте: знакомом, хоть и не так тесно обжитом, где вместо мощёных переулков проступает тёмный лесной массив, а ночное небо раскинулось шире, чище.
[indent]Он улыбается: первое настоящее свидание было совсем недавно, но они так спешат прожить один день за три, что воспоминания об Аларике за дартсом, на диване, и потом, кажется уже далёким, выцветшим. Его собственное лицо смягчается: сосредоточенность на запахах и звуках вокруг тает, сменяясь простотой, почти мальчишеской. Он то и дело косится на Сэлвина, а когда тот пихает его в плечо, хмыкает громче, поворачиваясь в ту же сторону.
[indent]— Что, сделаем остановку на обратном пути? — «закончим начатое» — не срывается с губ, но читается в глазах. Ему не нужно долго копаться в своих воспоминаниях, чтобы откопать нужную коробочку, к которой Люпин систематически возвращается; там волшебник хранил все поцелуи, все вздохи, все прикосновения, включая те, которые пробудились возле одинокого дерева вдали от каменистой дорожки.
[indent]Он отшучивается, но шага не сбавляет, пока они не доходят до цели. Римус с любопытством оглядывает таверну снаружи — потрёпанную вывеску, тёплый свет из окон, — прежде чем переступить порог, сразу ведя носом. Пахнет вкусно: жареным мясом — это точно. Люпин стоит чуть поодаль, предоставляя возможность Аларику разобраться с привет-ведьмой, внешне не придавая никакого значения выбранной опции на одну ночь.
[indent]Осторожно перекладывая их — его, судя по всему — ужин на свою тумбочку, коротко улыбаясь, Люпин лишь украдкой смотрит на Сэлвина, как раз в моменте стягивающего с себя свитер, прежде, чем оставить юношу в спокойствии разбираться со своей одеждой, чтобы умыться. Он возвращается аккурат к моменту, когда тот усаживается на кровать, вместе с этим и сам дёргается за мягкий край ниже пояса.
[indent]С того раза, когда они остались с Алариком наедине, сейчас у волшебника не было возможности спрятать себя под слоем хлопковой пижамы. Он чувствует, что ему всё ещё непривычно, но не было больше того неуютного чувства, гложущего его изнутри. Возможно, будь у него опция, Сэлвину всё же пришлось лицезреть его защитном слое, скрывающего то, чего Римус стеснялся больше всего на свете, но сейчас он не задумывается дважды.
[indent]Что Аларик там не видел.
[indent]В отличие от молодого человека, со своими вещами гриффиндорец не церемонится: тихо на пол падает и свитер, и расстегнутая только по верхним пуговицам рубашка, стянутая через шею, а следом Римус практически делает шаг на кровать с места, где внизу оказались брошены его чёрные джинсы; только потёртые коричневые кеды оказываются отставленными более-менее аккуратно в сторону, не мешаясь никому на пути.
[indent]Пробегающая по коже и старым шрамам прохлада, наоборот, помогает ему только расправить плечи и нагретую, после долгого шага, спину. Ещё какое-то время он прислушивается к происходящему за пределами их комнаты, но быстро теряет интерес с первыми словами, обращенными к нему; на своё имя он мягко смотрит на Сэлвина, на его желание, он тепло кивает головой.
[indent]Он старался не думать всё то время, пока они шли, концентрируясь на чём-то важном в моменте. Не думать о том, что случилось между тройкой, а то и четвёркой людей, связанных с собой чем-то из прошлого; какие вещи пришлось переживать Аларику, оказавшись по соседству с Барти на протяжении всех семи лет; что будет, когда они вернутся в школу и когда они столкнуться с ним снова. В его голове было куда больше вопросов, роем поднимающихся в сознании, но совсем немного ответов, только предположений, догадок. Волшебник хмурит брови, ненавязчиво запуская пальцы в свои волосы, оттягивая пару кудряшек. Сегодня он не стал встревать в их диалог из уважения к своим друзьям, из уважения и доверия, в первую очередь, к Сэлвину. В следующий раз? Люпин не был уверен, что не сдержится от того, чтобы не сделать тоже самое, что сделала Мелисса.
[indent]Короткого вздоха разочарования на самого себя хватает для того, чтобы поднять на него глаза. Он ведь никогда не хотел этого: драться. Римус боится этого, практически не желает никому плохого в этом мире, и всё же, никогда не в силах остановить этот первоначальный порыв: ударить побольнее, когда слов уже не хватает.
[indent]А у него они, внезапно, заканчиваются как никогда быстро.
[indent]— Конечно, — ведомый желанием помочь Аларику начать хоть с чего-то, он прикрывает глаза лишь на мгновение, хлопнув ресницами, следуя его тихому тону, чтобы по итогу спросить: — Ты можешь поделиться со мной тем, что произошло между тобой и Краучем?
[indent]Люпин практически задерживает дыхание до того момента, как Сэлвин начинает говорить.
[indent]Он слушает, не отводя взгляда, и слова складываются в голове не просто рассказом, а почти живыми картинками: четвёрка детей в саду, смех, беготня, скомканные рубашки и следы зелёной травы на розовых коленках; потом — ссора, глухие хлопки дверей, чужие взрослые голоса за стеной, Барти, упрямо сжавший губы, будто весь мир ему что‑то должен, Аларик, растерянный и одинокий, не понимающий, что сделал не так. По мере того как речь становится тяжелее, Римус хмурит брови, слегка качает головой, но не перебивает ни на секунду. Там, где Аларик сглаживает углы, уводя рассказ от деталей, в нём даже не возникает желания уточнять. Как будто правда о том, почему именно и как всё пошло наперекосяк у Бартемиуса Крауча, — тогда или в последующих событиях жизни — не имеет к нему самого никакого отношения.
[indent]Он здесь не за тем, чтобы копаться в чужом грязном белье и услужливо подбирать обрывки с мыслями воспользоваться ими после.
[indent]Это, впрочем, не мешает внутри подниматься новой волне неприятных чувств — густой смеси злости, разочарования и усталого негодования; Люпин трёт глаза, смотря куда-то в сторону, пока сам ненавязчиво принимается ковырять побелевшие со временем шрамы. Сначала — на мальчишку, который однажды выбрал унижение вместо разговора с другом. Затем — на то, что тот не остановился, когда стало ясно, как больно бьёт по живому, продолжал давить, как будто имел на это право. А когда история натыкается на мартовский вечер и невнятное «попытался меня поцеловать», в груди у Римуса что‑то дёргается особенно резко.
[indent]Взгляд на мгновение становится тяжёлым, почти мрачным, как если бы Барти совершил преступление куда серьёзнее, чем просто неудачный пьяный жест. Ревность проходит по нему волной — от сердца к кончикам пальцев и обратно, обжигая изнутри: это его Аларик.
[indent]Его.
[indent]В этот момент всплывают все давние странности: как Крауч смотрел на него, когда они стояли или сидели за общим столом; как резко менялся в голосе металлический оттенок, принося издевательство исподтишка, стоило Римусу приблизиться к Сэлвину; как он раньше списывал это на высокомерие, на привычное снобистское раздражение — и как сильно ошибался. Одно другому не мешало. Он ничего не понял. Настолько ничего, что теперь мог с ужасом представить ситуацию, где внезапно опаздывает: где Аларик, растерянный и усталый, разочарованный в своих чувствах к Римусу, который никаким образом не смог среагировать на его слова в конце шестого курса, чуть теплее откликнулся бы на ту мартовскую попытку, выбрал бы не его, а того, кто был рядом раньше и дольше.
[indent]От одной этой мысли Римус невольно ёрзает, подбивая под себя одеяло, как будто неровная ткань способна хоть что-то исправить внутри.
[indent]Не исправляет. Однако он всё равно остаётся рядом, подсаживаясь поближе, чтобы дать и себе, и Аларику понимание, что всё хорошо; ему нужна просто минута-другая для того, чтобы обдумать всё, о чём волшебник поделился с ним.
[indent]— Я рад, что ты рассказал мне, теперь мне... теперь мне понятнее, — несмотря на жар, проскальзывающий между лопаток, он дёргает уголками губ, смотря на Аларика, — Спасибо. Я знаю, что ты доверяешь мне и знаешь, что это останется между нами, но я просто, — он закрывает глаза, шумно вздыхая прежде, чем добавить: — Пытаюсь справиться с желанием оставить тебя на полчаса, чтобы пойти найти Крауча и выбить из него всё дерьмо, начавшее копиться с рождения и заканчивая мартом, — и едва ли в словах Люпина есть доля шутки. Его глаза становятся уже, — Особенно мартом.
[indent]Верит ли Римус в то, что в каждом человеке можно найти что-то хорошее? Скорее да, чем нет. На протяжении всей жизни он сталкивается с разным уровнем безжалостности, а ещё всегда держит в голове, что приносит жестокость в мир сам. Наверное, если бы он не умел искать это в других — искру, оправдание, проблеск тепла, — то давно потерял бы веру и в себя.
[indent]Ведь кто ещё был для него самым беспощадным критиком, если не собственная совесть, в худшие дни шепчущая по утрам, что он — ошибка, которую мир не простит.
[indent]Однако с Барти всё обстояло иначе. Он помнит мимолётную симпатию в лицах других — тех, кто видел в Крауче младшем не просто политика сына, а мальчишку без отцовской любви, — но сам мог вспомнить только одно: обзывательства, летящие в спину, когда остальные отвернулись; ухмылки, которые не сходили с его губ, пока друзья Бартемиуса оставляли на полукровке в растянутом свитере очередной синяк. Другие говорили о холодности его отца как о семейной беде, но Римус не мог отделаться от мысли, что даже с этим можно было бы меньше наслаждаться чужой болью. Синяк проходил за неделю, а память оставалась — цепкой, точной, как шрам под рукавом. И сколько бы в своём сознании он не находил света, тьмы как будто бы было больше.
[indent]Он не хочет мстить, не мечтает о возмездии, но в очередной раз осознает, что не сможет поверить такому человеку.
[indent]А ещё, что некоторые люди не стоят того, чтобы в них верили.
[indent]— Это не твоя вина, — на всякий случай произносит Римус казалось бы то, что для него было и без того очевидно, но всё равно требует огласки, — Ни тогда, когда ты говоришь, что мог бы понять причину, ни сейчас. Сейчас так тем более. Ты пытался, и, мне кажется, больше, чем кто-либо другой мог бы, — точно не Люпин. Точно не его друзья. Он думает о тех, кто был лучше его, теплее, светлее, кто в самом деле мог бы быть другом для Барти Крауча, но наскоро отмахивается от всех этих мыслей: какой в этом смысл.
[indent]Он задумывается о том, что может спросить о деталях: с беспокойством о Мелиссе и её семье, которая, наверняка, узнав о расторжении помолвки — а что иначе это могло быть, когда она сняла с пальца кольцо? — крайне расстроится; о матери Аларика и о том, видела ли она последствия детской ситуации и обсуждали ли они это с Алариком; в конце концов, что для себя решил Сэлвин и решил ли. Однако замечает, что не чувствует в этом толком и необходимости, стоит ему пересечься с юношей взглядами.
[indent]— У меня только один вопрос, — прокашлявшись, произносит он, смотря на него ровно; он чувствует, как снова и снова прокручивает в своей голове диалог, цепляясь за ту или иную фразу, формулировку и окончание, которое произнес Сэлвин. Он надеется, что тот простит его за тугодумство: Римус знает, что на некоторые вещи у него уходит куда больше времени, чтобы оказаться обдуманными до конца, — Я надеюсь ты понимаешь, что с тобой «всё так»? — Римус улыбается сначала кротко и ласково, наклоняя голову вбок, отчего несколько кудряшек перепадает ему на глаза; с недовольством он отмахивается от них рукой прочь, — Всё, — он кивает только для того, чтобы оттолкнуться от мягкой перины руками, уткнувшись губами ему в лоб, — От макушки, — затем в нос, — до пят, — и озаряясь только сильнее, задержавшись напротив глаз своими, отсвечивающими чем-то одновременно хорошим и не очень; смотря для кого, — И я подерусь с каждым, надеру поганую задницу любому, кто попробует подумать или сказать иначе, — оставляя короткий поцелуй на его губах, он со смешком замечает, выдерживая паузу между предложениями: — Даже тебе. Наверное, особенно тебе.
[indent]Он усаживается обратно, вытягивая перед собой ноги. Как и прежде, Римус Люпин понимает: Аларику не нужна его защита. Не нужны фингалы под глазами врагам или громкие доказательства преданности, и всё равно, ему хочется верить, что даже с этим, это даст ему ощущение, что, чтобы ни случилось, у него будет на кого положиться.
[indent]Римус вздыхает своим мыслям: он так сильно хочет, чтобы никто и никогда не мог причинить Аларику Сэлвину ни грамма боли. Эта мысль простая, почти детская и оттого ещё тяжелее ложится на грудь, заставляя сердце сжаться. Ведь он и сам может. И, наверняка, ещё не раз обидит его: он всегда так делает. В своих обещаниях себе оберегать волшебника, он не замечает короткого тычка в свою ногу, а следом — и тихое обращение к нему самому.
[indent]— Что такое? — ему нравится, когда Сэлвин его касался: он со смешком задерживает его ладошку между щекой и плечом до момента, пока не слышит сбитое дыхание. Волшебник смотрит на него с толикой беспокоится, дожидаясь, когда тот спросит волнующий его вопрос.
[indent]— А, я... — он запинается. Действительно, спросил. Он прикрывает веки, но не до конца, опуская голову вниз, несколько раз ведя пальцем по одеялу у своих ног. Мягкое касание к его плечу придаёт ему храбрости, и он неспешно наклоняет голову в бок, роняя свою щёку на макушку Сэлвина:
[indent] — Очень страшно.
[indent]Его голос совсем тих. Признаваться в таком — тоже своего рода страх, однако Люпин выталкивает из себя эти слова единственному человеку, с кем бы хотел этим поделиться. Этот страх — не про завтрашний день без работы или крова, не про менторов, друзей. Глубже: словно выдергивают ковёр из-под ног, забирая сохранность — стены, что давали ощущение убежища, привычные запахи, что успокаивали, ритм дней, знакомую до изнанки тень от арок, повторяющуюся изо дня в день. Хогвартс был не просто школой — он был его точкой, куда он всегда мог вернуться, где чудовище в нём находило передышку среди смеха и споров. Без него как если бы перед ним — зияющая пустота, где нужно разом решать всё, и от этого становится только хуже.
[indent]— Я не знаю, как это объяснить, но, — он вздыхает и ненавязчиво ищет опору там, где находил всё чаще и чаще в последнее время: Люпин осторожно переплетает пальцы с пальцами Сэлвина, продолжая говорить: — У всех есть планы на карьеру, а я никогда не думал, кем хочу стать, зная, что общество всё равно меня не примет. У всех есть знание, каким они видят своё будущее, а я иногда уже по привычке живу мыслями от полнолуния к полнолунию, и даже это теперь — туманно. У всех есть понимание, где их дом...
[indent]Римус замолкает на мгновение.
[indent]— Когда-то у меня был дом. Если честно, я его едва помню, но помню само ощущение, которое мне давали родители — до той ночи, пока Сивый не оставил мне подарок, — он хмыкает, на мгновение опуская себя туда, далеко-далеко, где плачь  матери звучал надрывно, как если бы она потеряла его навсегда и громкий, практически нечеловечный, крик его отца; незаметно для себя он протягивает пальцами по самому первому шраму на его теле, — Потом у меня появился новый дом — я правда так считал и, наверное, где-то всё равно так о нём думаю, но вместе с этим, я не дождусь забрать оттуда свои последние вещи и понадеяться, что когда-нибудь, если я туда вернусь, то только с чувством ностальгии, а не с ощущением, где мне нужно было выживать, — он делает паузу, тяжело вздохнув и крутанув несколько раз браслет на своей руке вокруг запястья, — Поэтому Хогвартс, в какой-то степени, светлое пятно на этой карте: оно дало мне знания, ощущение принадлежности хоть к чему-то, друзей, семью, любовь, — Римус делает паузу.
[indent]— Тебя, Аларик.
[indent]Он понимает: отсутствие замка в пределах его досягаемости не означает, что у него всё это заберут; и всё же, старается заглянуть ему в глаза, опуская подбородок ниже, с надеждой, что он увидит — ему сложно выбросить всё это на ветер, сложно подумать о том, что место, ставшее ему домом, давшее ему столько всего хорошего, внезапно теперь ему не нужно.
[indent]— И я знаю, — он прикусывает губу, отводя от него глаза, чтобы снова вернуться взглядом, — Знаю, что всё будет хорошо, рано или поздно уж точно. Я говорю себе это каждый день, и искренне в это верю. Иногда у меня просто не получается убедить себя в этом так просто, — наконец, Римус замолкает. Волшебник прислушивается к себе, и только сейчас, когда тишина заполняет всё пространство, слышит собственное сердцебиение. Чувствует, как всё то время, пока он говорил, ему то и дело не хватало воздуха. И даже сейчас; Люпин дёргается на кровати, выпуская ладонь волшебника только для того, чтобы сгорбиться, утыкаясь Аларику в грудь макушкой, обнимая его.
[indent]Может так ему станет легче.

Подпись автора

I could never go on without you

— green eyes —

[indent]Сможет ли он хоть когда-нибудь позволить себе смотреть в будущее с высоко поднятой головой? Может ли побороть свои внутренние страхи и беспокойства, представить, где вот он — Римус Люпин — живёт свою лучшую жизнь: со своим мужем, со своим домом, с работой, с собакой или кошкой, устроившейся клубком у его ног, пока он лениво читает книгу, переворачивая одну страницу за другой, где самое большое переживание — это какой чай себе заварить?
[indent]Выглядит ли это будущей реальностью или всё же остаётся несбыточной мечтой, к которой он даже не может позволить себе по‑настоящему тянуться, будто любое желание — уже лишняя дерзость?
[indent]А ведь Римус хочет. Хочет всего этого так же просто и упрямо, как когда‑то хотел дожить до следующего учебного года, оказываясь в сиротском доме на каникулы или выздороветь после очередного полнолуния, присоединяясь к своим друзьям в Большом зале на завтрак.
[indent]Это то, что давали ему в детстве книжки — чужие истории с аккуратно разложенными по полочкам жизнями, где у людей были спальни, кухни, семейные ужины и тот самый тихий, обыденный, но от этого ещё более драгоценный уют. Это то, что давали друзья, когда он ребенком приезжал к ним в гости: те же Юфимия и Флимонт Поттеры, становившиеся живым примером того, каким тёплым и безусловным может быть брак между мужчиной и женщиной — и он отчаянно надеялся, что в каком‑то другом, лучшем мире так же счастливо могут жить и другие пары, любого вида и сочетания. Волшебник старается черпать эту веру отовсюду, откуда мог; и в моменты, когда чувствует себя самым одиноким, ненужным, сиротливым мальчишкой, он всё равно хочет верить, что даже такой, как он, может заслужить хотя бы крупицу нормального, спокойного счастья в этом мире.
[indent]И ведь даже не потому, что он только и делает, что страдает. Он ведь работает над тем, чтобы быть счастливым, правда? Стирает чужое презрение с лица шуткой, собирает по крупицам уверенность из редких ласковых взглядов, учится не отталкивать тех, кто протягивал ему руку.
[indent]Он ведь… пусть неумело, пусть срывами и откатами, но очень‑очень старался.
[indent]Однако страшно быть не перестаёт. Страх никуда не уходит только от того, что он наконец решается разделить его с Алариком; наоборот, чем честнее он выкладывает эти мысли наружу, тем сильнее внутри всё сжимается от осознания, что легче сразу не становится. Вопросы не растворяются, не тают — они остаются с ним, цепляются за рёбра, крутятся в голове, как заезженная пластинка. Только в отличие от тех, что Римус с удовольствием ставит на граммофон, тихо подпевая своим кумирам, эту пластинку он давно бы выбросил к Мерлину под хвост.
[indent]Но она упрямо возвращается на полку, снова и снова, как будто дом — именно там, в его голове.
[indent]И как же глупо это выглядит со стороны, правда?
[indent]Переживать о таком, когда вокруг полно людей, живущих одним днём, не моргая. Римус грузно вздыхает, недовольно прикусывая губу, как будто это поможет утихомирить бесконечный поток гнилых мыслей. Почему кого-то совершенно не беспокоит отсутствие работы, дома, семьи; почему кому‑то достаточно самого себя — собственного смеха, собственного отражения, собственных спонтанных решений, — а он только и чувствует, что внутри нет ничего, чего мог бы у себя попросить. Нечего требовать, нечего дарить самому себе, кроме, разве что, усталости и сомнений. От этого рождается тихая, упрямая злость: словно внутри него живёт ребёнок, который хватает его за рукав и требует, чтобы он, взрослый Римус, наконец собрался, взял себя в руки, разрулил все проблемы… а сам же первым отворачивается, когда доходит до дела.
[indent]Он вжимается в Аларика сильнее, доверчивее подстраиваясь плечом, осторожно и методично гладя его по боку, будто стремится раствориться в его тепле, зачерпнуть у него хоть немного уверенности. Вздыхает снова, но теперь глубоко, почти беззвучно, так, что в этом вздохе слышится больше усталости, чем слов, и думает с привычной, немного колкой самоиронией:
[indent]«И зачем он ему такой нужен?»
[indent]Он знает: скажи он всё это вслух, до последней тревожной детали, — на него посмотрят как минимум странно, как максимум — ещё и яростно, как на того, кто усложняет себе жизнь ровно там, где можно было бы просто дышать. И всё же, парадоксально, он так же ясно знает другое: если бы Аларик не хотел его рядом, его бы здесь не было. Понимание, какой он человек за столько лет позволяет ему отбросить любые предположения. Сколько раз они уже говорили об этом, о его чувстве бестолковости? Сколько раз Сэлвин терпеливо и упрямо доказывал ему, что Люпин важен?
[indent]Сколько раз сказал, что любит его? Его, Римуса.
[indent]И он ему верит.
[indent]Так к чему снова мутить воду? Зачем в очередной раз произносить: я чувствую себя бесполезным, если эти слова уже изъездили им обоим нервы? Не дай Мерлин, ему это надоест. Не дай Мерлин, в какой‑то момент он подумает, что рядом с Римусом нужно слишком много убеждать, слишком много доказывать… и решит, что проще отступить.
[indent]Собственная мысль режет его изнутри, и именно в этот момент он слышит, как Сэлвин зовёт его по имени — мягко, но настойчиво. Люпин отзывается почти мгновенно: несколько раз моргает, выныривая из вязкой глубины своих размышлений, и поднимает взгляд. Мир сужается до лица напротив, до родных зелёных глаз, в которых — ни тени раздражения, а только та смелость, то рвение высказаться с желанием донести свои мысли.
[indent]— Аларик.
[indent]У Римуса даже не выходит сдержать короткую мягкую улыбку, трогающую его губы.
[indent]— Кажется, сейчас я перестану бояться? — его голос звучит полушепотом и между делом так, что он сразу же замолкает. Ему не хочется его перебивать; честное слово, будь его воля, то Римус бы выбрал слышать его голос в своей голове в любое время, когда тому заблагорассудится. Уж точно вместо своего.
[indent]Мягкость рук Аларика не сразу коррелируется с той тяжёлой правдой, которую он пытается донести до него. Хогвартса правда не будет. Жизнь правда поменяется, расползётся во все стороны, как дорожки и пути на карте карта Мародёров. Римус хмурится, и всё же, вместе с весом его ладоней у себя на коленях, закрывает глаза и едва заметно кивает, давая понять: он слышит, он здесь.
[indent]— Я правда не хочу так думать тоже, — соглашаясь, тихонько произносит Римус не без тени усталости в голосе.
[indent]На деле он почти судорожно старается вцепиться вниманием в каждое слово, как в тонкую нитку, вытягивая её из клубка своих привычных страхов, и так сильно глушит собственный внутренний шум, едва реагируя на послание к чёрту всех его родных или контракт их партнерства, что едва не пропускает момент, когда сердце дёргается в груди несколько раз подряд, ускоряя свой ритм.
[indent]Аларик хочет делить с ним свой дом.
[indent]С ним. С Римусом.
[indent]— Конечно я хочу быть с тобой! — то роняя взгляд к одеялу, то поднимая его на Аларика, коротко и смущенно вырывается из него быстрее, чем он позволяет себе задержаться на этой мысли чуть подольше, — О чём ты, ты ведь и есть, — он говорит, сходя на шепот, говоря следующие два слова с особым трепетом: — Мой дом.
[indent]Он ведь уже думал об этом раньше. Только что Римус сказал о том, что у него нет дома, что Хогвартс — его последняя точка, единственное место, где он не чувствоует себя случайным гостем. Но если честно, всё чаще он ловит себя на том, что чувство дома прикреплено не к башням и коридорам, а к конкретному человеку. И теперь ему кажется: может быть, и сам Хогвартс так ощущался домом именно потому, что здесь был Аларик? И позволяя себе задержаться на этой мысли подольше, тем яснее становилось — дом, которого он якобы не имеет, уже давно сидит рядом и смотрит на него беспокойными глазами.
[indent]Пальцы сами сильнее сжимаются вокруг ладони Сэлвина. Большой палец осторожно проводит по тёплой коже. Он видит, как у Аларика тоже есть свои переживания, как в каждой паузе застревает важное, пока он даёт себе передышку. И Римусу до рези хочется ответить сразу: накрыть его собой, придвинуться ближе, уткнуться лбом в висок и показать это тепло, эту тихую, обжигающую благодарность всем телом, без единого слога.
[indent]Но он остаётся сидеть там, где сидит, лишь взгляд меняется — становится глубже, мягче и внимательнее.
[indent]— Ты никогда не говоришь ничего просто так, — борясь внутри со своими порывами, тепло произносит Римус, склоняя голову чуть вбок, — Это я знаю уже очень давно.
[indent]Мысль о том, чтобы остановить его именно здесь, почти просится на язык. Предложение жить вместе уже само по себе сдвигает тяжёлый камень его тревог: будто кто-то бережно ослабляет путы, стягивающие лёгкие, и воздух наконец входит свободнее. Если бы Римус сейчас закрыл глаза и позволил себе упасть в эту картинку до конца, вместо расплывающегося, потерянного будущего перед ним наверняка вспыхнуло бы что‑то тёплое и надежное. Может быть тот самый диван, та самая книжка, те переживания за чай вместе с сидящим Алариком напротив него.
[indent]Но сказать об этом ему, разумеется, никто не даёт. На громогласное «Чушь!» он почти физически чувствует, как слова, готовые сорваться с губ, отскакивают обратно и остаются укусом на внутренней стороне щеки, теряясь в кроткой улыбке. И в следующую секунду, пока Аларик разгоняется, Римус ловит себя на том, что едва ли не впервые слышит его с возмущённым тоном, в котором есть не только раздражение, но и яростную, почти детскую веру в него самого.
[indent]Это не он. С каждым новым доводом, который обрушает на него Аларик, внутри него будто бы что-то прощёлкивается; и там, где он осознает, что нельзя снимать с себя полностью ответственность за свою жизнь, понимание, где его друзья действительно амбициозные, и грести под одну гребёнку он всё равно не сможет всех, даже если захочет, тоже находит его на периферии сознания.
[indent]— Аларик, — он чуть склоняет голову, позволяя себе короткую, почти виноватую усмешку, — это звучит так, как если бы я начал с тобой встречаться потому, что твои родители — крутые шишки на работе. — Он говорит нарочито лёгким, отшучивающимся тоном, но взгляд при этом остаётся упрямо устойчивым, цепляется за его глаза с надеждой, что тому и в голову не придёт повернуть всё в эту сторону. — Я знаю. И ты не представляешь, насколько я это ценю, — добавляет он уже мягче, чуть тише, почти на выдохе.
[indent]Мысль, что, может быть, вовсе не обязательно прямо сейчас знать, кем он будет и куда устроится, снова возвращается, как тёплая волна, прокатывающаяся по груди. Может, сперва и правда достаточно поверить в одну простую вещь: если он оступится, его не дадут разбиться. Его правда подхватят. Глядя на эту бесконечную, почти вызывающую непреклонность Аларика — его готовность идти наперекор всем его страхам, а не поддакивать им — Римус только качает головой, не то в восхищении, не то в лёгком беспокойстве от того, насколько сильно его любят.
[indent]— При всём уважении к «хотя бы раз», — он выдыхает с кривой улыбкой, — но как будто я уже в долгу у твоих родителей за то, что они вообще не отправили меня восвояси от тебя, зная, кто я такой.
[indent]Может, Сэлвин и не видит того, что видит он сам, но Римус слишком хорошо умеет представлять. Аларик — упрямый мальчишка, который вцепляется в важное до последнего, он уверен, полезет в спор, если не согласен, и, кажется, готов показать всему миру задницу, если тот попытается диктовать ему, кого любить. И всё же Римус знает: семья для него важна. Ему хочется верить, что родители ценят его, гордятся им, что их любовь — искренняя и та светлая, о которой сам Люпин мог только мечтать, когда думал о семье.
[indent]От этого ему кажется очевидным одно: попробуй Миллисент и Николас запретить сыну общаться с ним, единственное, что они бы увидели в ответ — это очень характерный жест и ещё более упрямый блеск в глазах. Но при этом он не может забыть: это не просто «чьи‑то родители». Это люди, чьи имена имеют вес, чьё слово слышат и чья молчаливая поддержка — или её отсутствие — может менять жизни.
[indent]Разве не так бывает, что решения принимают «во благо», даже если по пути кому‑то становится больно?
[indent]— Но ведь у вас у всех есть о чём переживать, — всё слабее и слабее отбивается от его попыток убедить Римуса волшебник, — Тебе есть о чём переживать, и если я могу попытаться справиться с чем-то сам... — он прикусывает губу, — Я знаю, что у тебя будет контраргумент, почему мне можно, а тебе — нельзя, — Люпин вздыхает, — Я просто не хочу никого беспокоить лишний раз по такой ерунде, — Римус едва успевает перевести дыхание, как мир снова смещается в сторону — туда, где на его бёдра ложится знакомый вес, где чьи‑то тёплые ладони уверенно обрамляют его лицо; волшебник чувствует, как под пальцами щёки начинают гореть, и хватая ртом воздух, тихо договаривает, едва заметно смещая свой вес, перекладывая одну из ладоней на бок юноши: — И... тебя.
[indent]Понимает ли он?
[indent]Вопрос не требует ответа, — всё видно по его глазам — но всё равно бьёт прямо в солнечное сплетение, заставляя его внутри тихо ахнуть. Он понимает. Понимает, правда, так глубоко, что иногда это понимание начинает пугать его больше, чем одиночество: ведь если любят так сильно, то и потерять можно ещё больнее. Но Аларик не даёт этой мысли задержаться, перехватывая её на лету. Его безумная, почти абсурдная готовность, вызывает у Римуса короткий, нервный смешок, который тут же тонет в тепле, разливающемся по груди, в детском восторге, который появляется у него на лице, когда Сэлвин будто бы переходит на тот язык, который понимает Люпин с младших лет.
[indent]Он ловит себя на том, что больше не может сопротивляться — ни словам, ни взгляду, ни этим прохладным пальцам, которые так бережно скользят по его коже. Он не может больше ничего, а если бы попытался, кажется, ему всё равно не победить. По крайней мере сейчас, прижатый весом Сэлвина к матрасу, видящий в его глазах своё едва заметное отражение, волшебнику кажется, что готов проигрывать ему снова и снова.
[indent]Стоит пространству между ними уменьшиться, руки сами находят его спину, обнимают крепче. Римус молчит, но не потому, что ему нечего сказать, а потому, что он позволяет всему происходящему опуститься на плечи, даёт себе запомнить этот момент, поверить. Страх не уйдёт так просто — ни сейчас, ни потом, но вместе с этим он чувствует: рядом есть человек, который берёт на себя часть его ноши, даже если та кажется непосильной для него самого.
[indent]Римус несколько раз моргает, закрывая глаза, словно это поможет ему смахнуть водянистую пелену, утыкаясь в плечо Сэлвина подбородком.
[indent]— Хорошо, — наконец, негромко произносит молодой человек, — И спасибо, я... — он отодвигается от него только для того, чтобы заглянуть Аларику в глаза, поднимает ладонь к его лицу, проскальзывая пальцами от щеки к уху, заправляя прядь волос, чтобы уронить их на шею, хмыкнув, — Мерлин, я не знаю, как можно тебе не поверить? Я имею ввиду, Сэлвин, те речи, которые ты произносишь, просто не могут, — он прикрывает глаза, качнув головой, — Не могут не тронуть даже самое холодное сердце, ты это знаешь? Мне страшно, что ты можешь сделать с людьми, только если тебе понадобиться убедить кого-то в своей правде.
[indent]Едва ли ему было страшно. Римус в самом деле отдал бы всё, что у него есть, чтобы идти рядом с ним и нести его правду.
[indent]Он выдерживает небольшую паузу.
[indent]— Я только, — прикусывая губу, гриффиндорец отводит взгляд в сторону, только чтобы вновь перевести на него, — Сказать хотел. О квартире, — поёрзав на месте, словно в противовес своим тревожным мыслям, он только сильнее притягивает к себе Сэлвина свободной рукой, — Я боюсь всего этого — будущего, я имею ввиду — ещё и потому, что мне кажется, будто я не могу дать тебе того же самого, что и ты мне? Аларик, я ведь даже не могу предложить тебе ничего: я не знаю, как бы платил за место, где жил, — я даже не знал, где бы я жил до сейчас — и не хочу перекладывать на тебя одного эту обязанность. Чёрт, я что говорить о жилье: еда, Аларик. Даже простая еда, я не могу позволить себе даже её, — он вздыхает, понуро опуская голову, — И я понимаю, что это скорее всего не проблема для тебя, но просто, — Люпин поднимает на него взгляд:
[indent]— Там, где ты готов сделать всё для меня, ты ведь понимаешь, что я такой же? Ты понимаешь, что ради твоего благополучия, спокойствия, ради того, чтобы ты был искренне счастлив, я на всё готов? — застенчиво дёрнув уголками губ, чувствуя, как к его щекам снова прилипает тепло. Вес Сэлвина на его бёдрах ощущается как никогда прежде — не просто близостью, а чем‑то тяжёлым и одновременно лёгким. Он ловит себя на том, что не хочет, чтобы это уходило: пусть сидит так подольше, пусть мир вокруг остаётся размытым фоном, а единственной реальностью будет этот взгляд, эта улыбка, он сам. Люпин старается вернуть свою голову в прежнее русло, продолжая свою мысль:
[indent]— И там, где возникает вопрос финансов, я знаю, что я попросту не способен сейчас дать тебе тоже самое, что ты — мне, — он замолкает.
[indent]И всё же что‑то меняется в нём самом. Даже если у него нет всех ответов прямо сейчас, разве он не будет пытаться? Ведь если подумать, в тот день, когда они выпустятся, Римус Люпин едва ли просто ляжет на улицу, решив, что никому не нужен, кроме своих близких. Он дерётся с миром столько, сколько себя помнит; разве планирует сдаваться теперь — тем более, когда рядом есть ради кого бороться, кто делает этот бой не просто выживанием, а смыслом?
[indent]— Но я попытаюсь, — он кивает головой куда увереннее, чем минуту назад, чувствуя, как слова наконец находят опору в голосе. — Может, я не смогу приносить домой слишком много, но буду переходить с работы на работу, если кого‑то не устроят мои больничные. Буду компенсировать домашними делами, буду приносить ингредиенты для зелий, чтобы меньше тратиться на них! Чёрт, я могу даже воровать туалетную бумагу у Поттеров — уверен, они даже не заметят и зачем мне ещё друзья? Я могу попытаться научиться готовить, и продолжу учиться и искать работу в магическом мире тоже, и даже если у меня не выйдет... — поток мыслей вырывается хаотично, неподготовленный, но живой, он хватается за каждую идею, как за спасательный круг, пока не замирает, переводя дыхание.
[indent]— Аларик, — зовёт он тихо, почти шёпотом, — я не знаю, каким будет будущее и как всё сложится, — Люпин улыбается — мягко, искренне, с той теплотой, и больше не виднеется та тень в его мыслях, которая была прежде, — Но с тобой мне не страшно представить, что если мы пройдём это вместе, то всё и правда будет хорошо.
[indent]Мир как будто бы подстраивается под его слова и мысли. В конце концов, даже таверна живёт своей ночной жизнью, тихой и уютной, как старый кот, свернувшийся у камина. За окном — густая темнота, с едва заметным бликом дальнего фонаря, отбрасывающими дрожащие блики на стекло. До ушей Люпина доносится приглушённый бубнеж, и голоса неизвестных сливаются в монотонный гул. Скрипит половица под чьим‑то неторопливым шагом, где‑то в кухне звякает посуда, а над головой, в комнатах наверху, приглушённо стонет кровать — кто‑то, наверное, устраивается поудобнее. И всё это вызывает на его губах короткую улыбку: всё это лишь подчёркивает их уединение в этом маленьком островке света и тепла, который они создают для себя сами.
[indent]Он прислушивается к себе ещё раз, ловя эхо собственных мыслей. Римус редко чувствует, когда в голове наконец наступает тишина, но сейчас, обнимая Аларика и вжимаясь в него в ответ, он понимает: шторм утих. Конечно, новые волны ещё попытаются ударить по утёсу, откалывая куски в море — возможно, когда придёт конец месяца и они окажутся на перроне, прощаясь с Хогвартсом. Или когда он вернётся в сиротский дом за последними следами своего прошлого.
[indent]Может, теперь этого никогда не случится.
[indent]Ещё столько всего может произойти между этим; в конце концов, он даже не мог представить, как закончится их вечер сегодня: он прокручивает в своём сознании вечеринку, «конкурс» талантов, попытку разойтись по комнатам и передрягу с Барти Краучем. На последнем имени он неприятно морщит нос, пытаясь отмахнуться от воспоминаний о юноше, испортившему Сэлвину настроение.
[indent]Теперь они здесь — далеко от Хогвартса, от всех глаз, от всех, кто мог бы подсмотреть или прервать их. Никто до них не доберётся.
[indent]Он поднимает взгляд на Аларика, и в этот миг осознание накрывает его целиком: они одни.
[indent]— Во всех серьёзных разговорах, — он театрально вздыхает, начиная издалека, — ты даже не представляешь, насколько обидно пропустить все возможности сказать тебе что‑нибудь поперёк. Простите, кто вы и что вы сделали с Алариком, когда он готов крутить неугодных на своём хую?
[indent]Огонёк в его взгляде вспыхивает мгновенно, ярче, чем он ожидал.
[indent]В следующую секунду Римус уже не думает — просто тянется вперёд, пальцы нежно скользят по щеке Аларика, свободной рукой он только и делает, что притягивает его ближе. Волшебник целует его жадно и долго, как будто ждал этого неделями — и наконец дорвался; в этом была своя правда. Не об этом ли он думал весь вечер, среди шума вечеринки? Не этого ли хотел — остаться наедине, вдвоём, без чужих глаз? В каждом движении — в том, как пальцы скользят по коже, в том, как он притягивает его ближе — сквозит не просто желание, а что‑то гораздо глубже. Люпин не может держать кроткой улыбки в его губы.
[indent]Как же ему донести до него? Он готов для Сэлвина на всё: перевернуть мир, встать стеной против его страхов, отдать последнее. Всё, что Аларик дарит ему — упрямую веру, и нежность, пространство быть собой — он хочет умножить вдвойне, отдать обратно с лихвой.
[indent]Матрас под их весом тихонько скрипит — это Люпин, убирает руку от Сэлвина только для того, чтобы оттолкнуться легко от перины и перевернуться, меняя их расположение с сидячего на лежачее. Он мягко укладывает волшебника на подушки, сам нависая сверху с лукавой улыбкой.
[indent]— Ну что, спать? — оказываясь у него перед лицом, по‑лисьи улыбается Люпин, глаза искрятся озорством. — Смотри какая, — он прижимает ладонью матрас совсем близко к его талии, — кровать удобная. — И как только тот отпружинивает, Римус перекладывает пальцы на его бок, заползая ими под майку и задирая её край, касаясь широкой ладонью прохладной кожи.
[indent]— Хорошо не в Хогвартсе, вдали от всех, правда? Выспаться сможешь, — склоняясь ещё ближе, нарочно задевая его нос своим, он ложится на бок, будто устраиваясь рядом, но так и не убирая руки, наоборот, подтягивая его к себе следом. Дорожка поцелуев ложится от щеки к шее. — Ты устал, наверное? А то мне, — пусть Люпин старается говорить уверенно, не поддаваясь на попытки своего собственного сердца устроить ему козни, но он всё равно посмеивается, чувствуя, как рдеет щеками, и всё равно не пытается сбежать:
[indent]— Интересно, моё «надрать жопу» в целом совпадает с твоим вертением, если под правильным углом посмотреть или, — Люпин улыбается, — Поделишься со мной мыслями? Нет, простите, идеями, которые у тебя уже зарождались, если я правильно припоминаю. Ну или! — он внезапно подскакивает с места, указывая куда-то в сторону, попутно роняя себя на молодого человека, не давая себе успокоиться, явно готовый сбить Аларика с одной мысли на другую, — Может хочешь пирога отведать? — прикладывая свою щеку к его груди на мгновение, он тихо произносит, вновь ища карими глазами его взгляд, расплываясь в тёплой, благодарной и готовой на любую авантюру улыбке:
[indent]— Ты скажи, что ты хочешь, и я всё сделаю.

Подпись автора

I could never go on without you

— green eyes —

[indent]«Жизнь длинная, Римус.»
[indent]Столько, сколько Римус Люпин себя помнит, он действительно порой бросался решать проблемы, которые по итогу никогда не всплывали на горизонте. А если и появлялись, то ни при каких условиях он не мог добраться до этого сценария, чтобы предугадать, как сделать его исход максимально безболезненным. Или, наоборот: порой ситуации и выходы из них, которые фантазировала голова волшебника, заканчивались настолько просто и без тяжести на груди, что впору было вздёрнуть бровями в удивлении, по-дурацки спрашивая самого себя, а в чём, собственно, была проблема.
[indent]Он слегка расправляется в спине, двинувшись из стороны в сторону, будто бы пытаясь сбросить с себя тяжесть бесконечной череды размышлений над той или иной вещью, которая заполняла сознание молодого человека каждый раз, когда на пути было что-то новое. Да и, на самом деле, даже с наличием опыта, Люпин способен схватиться за сердце, испугано вздыхая: если получилось удачно в первый раз, не значит, что получится во второй, верно? И если собственное движение не помогает ему, то одновременно твёрдый и успокаивающий голос Аларика Сэлвина напротив — ещё как.
[indent]Римус представляет как если бы открывал то одну, то другую шкатулку, в которой спрятано событие: ленивые воскресенья, когда никто никуда не спешит и на кухне пахнет чаем, а они сидят напротив друг друга в тишине, почти не говоря. Вечера, когда один из них возвращается уставшим, с тяжестью дня на плечах, а другой встречает его у двери, забирает пальто, целует в висок и уже торопится поставить чайник, разогревая ужин. Или даже первый раз, когда они вместе украшают дом к празднику, спорят о ерунде — куда повесить гирлянды, какой венок лучше, — но смеются так, словно это самое важное дело на свете. Он видит и мелкие бытовые привычки, которые становятся чем-то только их: чужая кружка, вечно стоящая на привычном месте; его рубашка, брошенная на спинку стула; недочитанная книга Аларика на тумбочке; тёплый след присутствия в каждой мелочи, которую уже не хочется менять.
[indent]И однажды — уже в совсем взрослой, спокойной тишине — они сидят рядом на диване, плечом к плечу, и Римус в очередной раз ловит себя на мысли, прямо как сейчас: он не просто мечтал о доме. Он мечтал именно об этом, о простом и надёжном «мы», без которого теперь невозможно представить ни один следующий день.
[indent]Прежде, чем под его кожу начнёт заползать очередная тревожная мысль от стоящего перед глазами вопроса, заданным Сэлвином, он закрывает глаза и жмурится, борясь с тем, чтобы оставить перед собой нужную ему картинку. А затем и вовсе открывает их, устремляя карий взгляд, где находит её в реальности.
[indent]— Я знаю. И, я думаю, ты понимаешь что я чувствую лучше, чем кто-либо, — едва слышно добавляет Люпин, мягко улыбнувшись. Они прошли достаточно долгий путь, чтобы почувствовать это на своей шкуре, и речь была не только про последние месяцы. Он любит свою семью и знает, что всегда может положиться на весь мародерский состав в решениях его проблем, — даже когда он не просит — однако скажи ему выбрать человека, который не только был готов протянуть ему руку помощи, но и действительно приблизиться к тому, что чувствует Римус в своей голове, он бы безусловно подумает об Аларике.
[indent]— Это меньшее, что я мог для тебя сделать, — не в силах согласиться с важностью собственного действия, смущено сопротивляется его словам Люпин. Ну и что, в самом деле. Это такие мелочи по сравнению с тем, что ему даёт каждый раз Сэлвин, что попроси волшебник его уходить из Хогвартса хоть каждый день, Римус делал бы это для него до самого окончания школы, когда больше в этом не было бы необходимости.
[indent]И не только это.
[indent]Когда Аларик уже второй раз за короткий срок сообщает Люпину о заботе с его стороны, это вызывает у него одновременно и тёплую, и лукавую улыбку:
[indent]— А я в тебе, вообще, ни на секунду не сомневаюсь, Аларик, — парирует молодой человек, заметно ещё и поправляя подушку под его головой: что ещё нужно для хорошего сна, помимо горизонтального положения? Он ведёт взглядом следом за своей ладонью под его майкой, как если бы всерьёз задумывался, поможет ли она Сэлвину или нет в целях потеряться в сновидениях; стоит тому откликнуться на прикосновение, Римус только с большим азартом ведёт пальцами по мягкой коже.
[indent]В этом есть что-то совсем мальчишеское: тихий восторг от того, что именно он может вызывать у любимого человека такие отклики. Он целует его, трогает так, как если бы знал всё наперёд, но при этом с жадностью, с любопытством и с тонким желанием проверить, где именно Аларику нравится больше всего, как меняется его дыхание, где он откликается ярче, где по телу проходит та самая дрожь, которую невозможно не заметить.
[indent]Люпин расплывается в редкой для самого себя гордой улыбке: он всё равно почувствует.
[indent]Хоть какой-то прок от его способностей.
[indent]Римус только улыбается шире, когда слышит своё имя. Лицо у него остаётся почти безмятежным, но в глазах у него слишком много удовольствия от самой возможности быть тем, кто способен довести его до этого дрожащего, светлого отклика.
[indent]— Аларик, — отвечает он негромко как бы между делом, посмотрев на него между очередным тёплым прикосновением губами к его коже.
[indent]Смешно вспоминать себя прежнего — того, кто ещё несколько лет назад воротил нос почти от любой мысли о близости, словно само желание быть с кем-то уже было лишним и рискованным. Похожим на надежду, которой лучше не касаться — это Римус зарубил себе на носу очень много лет назад, зная, сколько боли мог причинить своим близким.
[indent]И вот он здесь. Не просто учится думать о прикосновениях и близости, а казалось бы, не знает как жил без этого: после их свидания в Хогсмиде, после ночи в Выручай-комнате, после коротких, почти случайных пересечений в тёмных углах школы, мысли Римуса снова и снова возвращались к одному и тому же — как узнать Аларика ещё лучше, как сделать ему ещё приятнее, как, возможно, попросить о чём-то самому для себя.
[indent]Отвлёкшись на собственные мысли об юноше, он вдруг видит его лицо слишком близко, а следом слышит это чистосердечное признание. Его. Аларик Сэлвин хочет его. И Римусу на секунду кажется, что время спотыкается о собственную тень: он уже слышал это. Не раз, — Аларик был щедр на слова и высказывания — а на него это всё равно рушится с первозданной силой, вызывая в нём взрыв самого настоящего фейерверка, вынуждая его глупо моргнуть несколько раз. Он вздыхает.
[indent]— Потому что мне нравится слушать очевидное, произнесённое тобой?
[indent]Его губы тянутся в смущённую улыбку и он уже приподнимается над ним на руке с желанием перехватить подбородок пальцами, чтобы крепко поцеловать.
[indent]Римус замирает на весь тот момент, когда Сэлвин решает выдать ему поучительную лекцию с прилепленной сбитой с толку улыбкой на своём лице. Чему он, собственно, удивляется? Люпин сам не понимает. Аларик всегда с бодростью поддерживал любые его размышления, не стоило сомневаться, что сможет найтись в словах и здесь. Стоит ему закрыть глаза, как расписанное юношей тут же приходит в сознание; Римус вновь переводит на него взгляд.
[indent]Как раз вовремя, чтобы узнать, где и как Аларик готов быть.
[indent]Он не выдерживает и тихо, почти беззвучно фыркает: Аларик умудряется произнести нечто совершенно невозможное таким спокойным тоном, будто речь и правда идёт о чём-то простом, пироге, а не о том, чтобы разом опрокинуть ему все мысли в голове. Жар, который уже успел пройтись по спине, подбирается к щекам, и Люпин чувствует, как предательски теплеет лицо, особенно когда взгляд Сэлвина — нарочито медленный, тяжёлый, знающий, что делает, — находит его глаза и удерживает там, не давая спрятаться.
[indent]И от этого становится ещё хуже. Или лучше — он сам уже не может понять.
[indent]Римус смотрит на него с тем самым выражением, в котором смешались растерянность, восхищение и подростковое, совершенно беспомощное счастье: мол, как ты вообще умудряешься говорить такие вещи и выглядеть при этом так, будто не сделал ничего особенного? Его губы чуть дёргаются в улыбке, но ответ сразу не находится — только короткий вдох, чуть неровный, чем он сам бы хотел.
[indent]— Что? — наконец выдыхает он с тихим смешком, но уже в следующую секунду взгляд его темнеет от нежности, а голос становится ниже, мягче. — Да так, просто, — он поджимает губы, прикрывая один глаз, — Представляю, — и без того очевидное что.
[indent]Все его мысли сбиваются в одну горячую, уверенную линию. Не в первой. Это ведь происходит далеко не в первый раз — Аларик, говорящий о чём-то, что по итогу застревает в голове Люпина. Он хмыкает себе под нос. Ещё недавно сама идея вжать его в стену казалась чем-то невозможным: он искренне боялся причинить ему боль, привыкший беречь чужую мягкость, особенно если речь шла о ком-то, кого он любит так отчаянно. Но Аларик, с каждым своим смелым взглядом, с каждой почти небрежной фразой, медленно снимает с него старый страх, показывая простую и оглушающую правду: ему не нужно быть осторожным до бесконечности, не нужно сдерживать каждое движение из боязни задеть того, кто сам идёт навстречу так открыто и так поразительно храбро.
[indent]— Значит, нет разницы... — тихо добавляет Люпин.
[indent]Там, где он прежде отводил бы глаза от собственных мыслей, стараясь закопаться в подушки и одеяло, он видит Аларика так ясно, что хочет потянуться следом: к его упрямству, к его дерзости, к этой тихой внутренней силе. В нём нет показной бравады, и Римус понимает, что именно поэтому его смелость действует на него только сильнее. Правда, не успев переосмыслить предыдущую мысль, Сэлвин решает добить его следующей.
[indent]Римус слышит тихое признание и сразу же — почти с пугающей ясностью — представляет далеко не слова. Комнату, в которой ещё нет ни следов их близости, ни памяти о ней, но которая уже будто ждёт, уже держит в себе это недалёкое будущее, как тёплую тайну. Он никогда не видел место, где вырос Сэлвин, но воображение послушно дорисовывает всё само: узкий полумрак, чуть смятый воздух, запах чистоты, дерева и их собственных тел, смешанный с чем-то едва уловимо живым, домашним, почти сладким от предвкушения.
[indent]А вместе с этим приходит и другое осознание. Аларик не просто говорит о желании, не просто бросает в его сторону дерзкую, смущённую откровенность — он доверяет ему настолько, что готов отдать в его руки самое уязвимое, самое честное, что у него есть. И от этого понимания его самого наполняет такое мягкое, глубокое тепло, что ему физически становятся тяжелее дышать; Римусу только и хочется, что смотреть на Аларика дольше, внимательнее, благодарнее, как на того, кто вручил ему не просьбу даже, а тихое, бесстрашное «я верю тебе» — и этим доверием навсегда изменил всё между ними.
[indent]— Ты прав, — волшебник рывком перехватывает воздух, пытаясь вернуть своему голосу хоть какую-то стабильность, пока его рука бездумно проскальзывает до бедра и обратно юноши, — Такие теоретические идеи без практики не проверить, — он щурится на него, сверкнув зубами, — Так что, в самом деле, кощунство тратить время на что-то... простите, прогулки по саду и чтение книг? Нет, сэр, это всё подождёт. Я... — он делает последнюю ненужную попытку избавить себя от всего вложенного в его голову Алариком. Тщетно.
[indent]Он и не сомневался.
[indent]— С большим энтузиазмом хочу услышать любую из твоих идей, Аларик, — с особой нежностью он забирает несколько разбросанных по подушке прядей за ухо, тепло улыбаясь волшебнику. — А пока, — мысленно всё же соглашаясь с ним, пусть и с определённым нетерпением ловя себя на мысли, что ждать в скорейшем будущем, он смотрит на него напоследок прежде, чем коснуться своими губами его, перехватывая непутевый и крайне лишний слой одежды юноше, избавляя Аларика от последнего.
[indent]— А пока меня тут попросили что-нибудь сделать. Слушаю и, — он хмыкает, — Повинуюсь?
[indent]И в его фразе как будто сходится всё, что Римус ещё недавно боялся представить: неотвратимость их будущих вечеров, чужое дыхание рядом, привычка к теплу, которое уже не будет казаться случайным, и это новое, почти оглушающее чувство — он больше не один, не потерян в собственной настороженности, не оставлен наедине с пустотой, потому что Аларик здесь, совсем рядом, и от одной только этой близости у него по-прежнему дрожат пальцы, горят щёки, не уходит жар из тела. Римус, с остановками по телу Сэлвина, двигается ниже с рвением, в которой уже нет прежнего страха, только внимательность и твёрдая решимость; и когда он, вскользь взглянув в лицо Аларику, наконец остаётся с этим живым, тёплым, беззащитным доверием, будущее вдруг перестаёт быть чем-то далёким и размытым: оно уже здесь, в их сбившемся дыхании, в жаре кожи, в том, как легко Римус отдаётся моменту, потому что впервые ему не приходится выбирать между страхом и тягой — рядом с Алариком они оказываются одним и тем же.

[indent]Одетый в свои лучшие брюки и рубашку, он то и дело трёт край пачки сигарет в своём кармане накинутого на плечи кардигана, пиная носком кеда пол. Большинство из своих вещей, в первую очередь небольшую коллекцию собственных книг и одежды, Римус собрал ещё со вчерашнего вечера, запаковывая последнее после плотного завтрака: профессор Слизнорт передал ему пару склянок волчьего зелья из своих последних запасов на всякий случай, а мадам Помфри запаковала для него небольшую аптечку. Люпин даже не сдержался от смешка, когда увидел набор, полученный от персонала школы. Не то, чтобы он ожидает чего-то другого.
[indent]Быть честным, вообще ожидал что-либо.
[indent]Он тяжело вздыхает, открывая глаза и смотря в потолок. Шум, наполняющий их комнату преследует его с момента, как они оказались здесь. Римус даже не пытался напомнить или посоветовать своим друзьям сделать тоже самое, что и он — бесполезно — и поэтому ожидает в тихом существовании, пока последний кожаный ремешок будет застёгнут на чёрном чемодане Сириуса или красном — Джеймса. С другой стороны, терпение волшебника явно подходит к концу и лопается в очередной момент, как он слышит очередное открытие чемоданной створки и «Забыл!» со стороны.
[indent]— Вы ведь в курсе, что мне с вами не в одном направлении? — недовольно бурчит он то ли себе под нос, то ли достаточно громко, чтобы его услышали. В очередной раз он проводит пальцем по пачке, и с недовольством достаёт оттуда одну из сигарет, — Я всё понимаю, но сколько можно возиться? — он выдыхает дым из лёгких, как только ему это удаётся. Все эти года Римус не то, чтобы позволял себе такой наглости, однако, его губы трогает кривая улыбка: что они сделают, выгонят его из школы?
[indent]Эта мысль, впрочем, бьёт по рёбрами сильнее, чем ему хочется. Несмотря на то, что последние несколько недель он всё больше и больше привыкал к мысли, что это — всё, и хочет он или не хочет, впереди его ждёт неизвестное, но будущее, где приятная сторона этой медали была в совместном проживании под одной крышей с Алариком, ему не удаётся избежать заразы в виде «последний раз». Как заезженная пластинка, именно это повторяет Поттер последнюю неделю с крайне большой активностью.
[indent]— Лунатик, это последний раз, когда мы... — начинает свою шарманку Сохатый.
[indent]— Собираем чемоданы? Я тебе точно говорю, я ещё не раз соберу и разберу его, особенно, когда приеду к вам домой. Меня... — однако его перебивают так же, как и он. Подхватывающий из ниоткуда Хвост хитро прищуривается на него, хлопнув по сердцу ладонью:
[indent]— Ждёт Аларик, чтобы...
[indent]— Вы смогли поехать в Эдинбург и там... — выходящий из ванной комнаты Бродяга прикладывает тыльную сторону руки к своему лбу, он шатается, намеренно падая спиной прямиком в руки к своему другу, громогласно заявляющего:
[indent]— Вы будете лобзаться в десна, ведь никто не сможет остановить вас и вашу крепкую любовь! — под картину склонившихся и высовывающих языки друг на друга Блэка и Поттера, смех Петтигрю, Римус только и делает, что громко вздыхает, бурча под нос: «придурки», показывая им средний палец с кривой усмешкой на губах. Он знает, что волшебники никуда не денутся, но Люпин всё равно ловит на себе волну осознания, что он правда будет скучать.
[indent]Даже по этому.
[indent]Он тушит свою сигарету незамысловатым движением, убирая бычок обратно в пачку. Перехватывает сначала свою сумку, а следом — гитару, стоящую всё это время в углу, слыша тихий и гуляющий внутри неё гул. Всем своим видом — и не только — он сообщает, что пойдёт вниз и советует им поторопиться.
[indent]— Ты помнишь, что нам надо выйти всем вместе?
[indent]— Бродяга, я придумал это, разумеется, я помню, — произносит Люпин и кладёт руку на дверь прежде, чем дёрнуть её на себя. Их последняя шалость. Он чувствует, как по телу растекается приятное тепло от осознания, что никто из них даже не подумал оставить школу без их особенного прощания.
[indent]Он оглядывает комнату, замирая взглядом на своей кровати, расплываясь в короткой, но тёплой улыбке. Наверное, будь у него воля, он бы попрощался с комнатой наедине. В какой-то степени, Римус думает о том, что на это он надеялся с самого начала; кто ж знал, что его друзья его подведут. Он кивает, будто с благодарностью месту, которое стало для него домом на целых семь лет и негромко добавляет: — Не заставляйте нас ждать.
[indent]Римус спускается из Гриффиндора в последний раз почти на автомате, торопясь к внутреннему двору и одновременно невольно замедляясь у каждого места, которое за эти годы успело стать для него своим. Он не заходит никуда нарочно — это он предусмотрел ещё заранее, чтобы не расплескать последние часы на лишние прощания и не дать этому дню разрастись до непереносимого — и всё же успевает коротко махнуть рукой кому-то из своих: студенту со своего факультета, знакомому по дуэльному клубу, нескольким рейвенкловским ученицам со своего кружка, и каждому так, будто в этом жесте можно было уместить всё, что он не успеет сказать вслух. На последнем повороте ему мельком попадаются профессор Макгонагалл и Дамблдор; с первой он уже успел попрощаться за завтраком, директору же только вежливо кивает издали, сворачивая в коридор раньше, чем пришлось бы встретиться с ним ближе.
[indent]Не сейчас. Не сегодня.
[indent]Он морщится, останавливаясь перед последней арке. Вновь и вновь в нём шевелится то самое зерно, что посадил в него директор за разговором несколько недель назад: мысль о Сивом, о резервации, о том, что у этой войны есть лица и имена, которые Римус слишком хорошо научился ненавидеть. Он отказался — и поэтому даже не стал делиться ни с кем этим диалогом, посчитав, что там не о чём размышлять — и не возвращался к этой идее первые семь дней... что не сказать после.
[indent]Однако в моменте ему совсем не хочется думать о той дороге, по которой, возможно, ему придётся пойти ради безопасности своих любимых, ради спасения тех, кого загнали в чужую волчью клетку и ради собственной мести; сегодня у него было только одно простое, почти спасительное движение — выйти во двор, где, он знал, уже ждал Аларик.
[indent]Люпин чувствует его раньше, чем видит, тут же разворачиваясь корпусом к юноше с аккуратной улыбкой.
[indent]— Извини, — он виновато опускает голову перед ним, подтягивая лямку своей сумки повыше на плечо и подходя ближе, — Я пытался поторопить их, но всё бестолку. Но я надеюсь, они справятся: у них поезд скоро, выбора не много, — ему до сих пор странно от мысли, что сам Люпин не сядет на красный с чёрным паровоз, который отвезёт его в Лондон. Однако, стоит ему вспомнить о причинах, как сам он расплывается в тёплой улыбке своим мыслям. Возможно, его всё ещё пугает мысль, что ему придётся делить территорию с самими родителями Аларика, которые, на секундочку, были не последними людьми Британского магического сообщества, — Римус поправляет воротник своей рубашки — и всё же, одна мысль, что он будет там со своим парнем, перечеркивает все его страхи.
[indent]— М? — реагирует он на своё имя, отмахиваясь от прорисовывающейся перед глазами картинки стоящего истуканом самого себя перед миссис Бэгнольд с протянутой рукой. Ему требуется лишняя секунда, чтобы понять, о чём именно спрашивает его Аларик. — Это...
[indent]Он действительно никогда не рассказывал ему про это. Честно говоря, будь у него воля, он бы не делился и с Мародерами своим умением играть на гитаре; ему удавалось скрывать это достаточно долго прежде, чем напуганный более старшим поколением сирот из своего дома он не предположил, что оставь он гитару на один долгий год, даже Чапман не сможет помочь ему сохранить деревянный инструмент в целости и сохранности. Большую часть времени гитара стояла в углу их спальни и доставалась в те редкие моменты, когда Люпин оставался в полном одиночестве. Стоило ожидать, что его молодой человек не проигнорирует наличие гитары за его спиной.
[indent]Римус бы тоже не проигнорировал.
[indent]— Сумка? Да, разумеется, моя. Или ты про гитару? Ну-у, не то, чтобы... — он мешкается, неловко смеётся, чтобы по итогу отступить: одного взгляда на Сэлвина хватает, чтобы со вздохом перестать бегать от правды, которая и так всплывёт. Он добавляет многим тише, смущённо дёрнув ладонью к своей шее, — Моя, моя.
[indent]Он соврёт, если скажет, что ни разу не думал сообщить волшебнику напротив о своём небольшом увлечении, так по итогу никогда не найдя на это возможности. Тем более, по его мнению, он и вовсе не дотягивал до уровня, где этим можно было гордиться. Он играл не плохо, но в сравнении с его кумирами, едва ли мог посчитать себя даже любителем.
[indent]Оттого залп вопросов от Аларика только больше затягивает жгут на его лёгких, потирая раскрасневшееся лицо:
[indent]— О нет, это бы случилось только через мой труп, — он машет ладонью, нервно посмеиваясь, — Я не знаю? Прости. Честное слово, я просто не думал, что оно того стоит, — признаётся ему Люпин, слегка качнувшись от его хлопка. Он уже открывает рот, чтобы объяснить, откуда она появилась, но замирает на искрящихся глазах Аларика Сэлвина.
[indent]Римус вдруг очень ясно представляет себя на месте Аларика — и понимает, что, конечно, смотрел бы на него точно так же: с тем же живым, почти жадным интересом, с тем же нетерпеливым желанием увидеть не просто то, что лежит на поверхности, а всё остальное — скрытую ловкость, привычки, склонности, тот самый редкий талант, который проступает в человеке только тогда, когда он по-настоящему увлечён своим делом. Разве сам Римус не замирал каждый раз, когда Аларик брал перо в руки, наблюдая за тем, как уверенно и красиво бежит его кисть по пергаменту, и для него в этом движении было что-то почти завораживающее? Разве не ловил себя на том, что дольше обычного смотрит, как тот возится с зельями, с какой аккуратностью и терпением обращается с предметом, который другим казался бы скучным или тяжёлым?
[indent]Римусу ничего не остаётся, кроме как смириться с тёплым пониманием: да, должно быть, это именно так и выглядит, когда кто-то смотрит на него самого — с тем же искренним любопытством, с той же мягкой, внимательной искрой, с какой он сам давно уже смотрит на Аларика.
[indent]— Да, не планировал другого, — он кивает ему головой, — Я учился сам последние пару лет, когда забрал её из приюта сюда. Я не думаю, что хорошо играю, большинство вещей мне приходится и вовсе подбирать на слух, потому что я не знаю нотной грамоты, вот никогда её и не брал с собой, чтобы не позориться, — Римус улыбается, — Возможно, теперь у меня будет больше времени, если это не будет, — Люпин знает, какой ответ получит на это, и всё равно не сдерживается, усмехнувшись: — Тебя раздражать.
[indent]Теперь, когда всё его внимание не концентрируется только на Аларике и диалоге с ним, Римус всё же позволяет себе оглянуться по сторонам — и почти сразу ловит на себе тяжёлую, щемящую волну ностальгии. Он смотрит на уходящих прочь студентов, на тех, кто, сбившись в кучки, оборачивается, чтобы махнуть рукой преподавателям, вышедшим на прощание или ученикам более младших классов, и вдруг с болезненной ясностью понимает, насколько странным и зыбким был весь этот порядок вещей: ещё недавно они все просто жили внутри Хогвартса, как внутри защищённого, привычного мира, а теперь каждый расходится в свою сторону, и никто толком не знает, с кем ещё сведёт их жизнь.
[indent]Сам Римус и вовсе не представляет, где окажется завтра, где будет работать, с кем из тех, кто уже подался на стажировки в Святой Мунго или в Министерство, ему ещё доведётся пересечься: его ведь там не будет. Конечно, письма никто не отменял — и он знает, что если кому-то действительно нужно, его найдут и он сделает тоже самое, — но от этого не становится легче мысль, что с многими из них он, возможно, больше никогда не увидится.
[indent]И чем дальше он об этом думает, тем темнее становится его взгляд: если даже в пределах Хогвартса уже чувствовалось военное, тревожное напряжение, то что же будет с ними тогда, когда за спиной не останется этих стен, а впереди окажется только мир, который и прежде не обещал им ничего спокойного.
[indent]Этих стен. Последние, как оказалось, тоже не могли уберечь от самой Смерти. Он вздыхает, посмотрев на Сэлвина.
[indent]— Как ты, Аларик? — просто спрашивает его волшебник, дёрнув уголками губ в мягкой поддержке. Люпин не поднимал этой темы прежде, но всё ещё прекрасно понимает, что как их отбытие из школы, так и возвращение домой связывается в один единый узел, на котором он сам может ярко представить Пенелопу. В последние несколько недель он возвращался к его сестре чаще прежнего, задаваясь одним и тем же вопросом снова и снова.
[indent]Если бы тогда он пошёл с Сивым, осталась ли она жива?
[indent]— Пожалуй, я впервые по-настоящему чувствую, что мы уже почти не здесь. Ещё чуть-чуть — и всё это закончится, — Римус прикрывает один глаз, а затем кивает головой каким-то своим мыслям, — Что ж, — он смеётся, — Наши мучения, — и поворачивая голову в сторону одной из арок, откуда с громким спором о чём-то забытом позади себя и отсутствием возможности вернуться за этим, вылетает вся тройка, Римус произносит, возвращая свой взгляд к Сэлвину, подмигнув юноше: — Подошли к концу. Пойдём?
[indent]Он знает, что лучше сдвинется с места сразу же, не давая Мародерам возможность топтаться здесь. Перехватывая ручку своего чемодана, он подстраивается рядом к Аларику, едва заметно дёрнув мизинец его руки своей ладошкой, а затем качнувшись в его плечо. Волшебник теряет, о чём думал или о чём хотел бы: вопросы Джеймса Аларику о его доме в Эдинбурге и своих планах о том, чтобы наведаться в город с Лили, перебивают любую цепочку его размышлений, как и обсуждения Сириуса и Питера о грядущей вечере и знаменитой пьяной миле.
[indent]— Вон, как раз свободная повозка, — он кивает головой в сторону одной из подъезжающих карет, запряженную фестралами. Люпин неосознанно морщит нос: даже его друзья утихают на лишнюю долю мгновения, стоит им обратить внимание в сторону, куда указывает Римус. Он знает причину.
[indent]Некоторые из них не видели скелетоподобных коней, обтянутых гладкой тёмной кожей.
[indent]— Кхм, — смотря перед собой, как если бы заметил что-то, чего не видят другие, он привлекает к себе внимание; Люпин смотрит на Сэлвина, внезапно меняясь в лице, смотря на него с хитрым прищуром. С таким же, как и Джеймс, Сириус и Питер, переглядываясь между собой. — Аларик, дай нам секунду, — наконец, переводя взгляд с юноши, Люпин топчется на месте только для того, чтобы прохлопать свои карманы. Он уже вытаскивает из кармана карту Мародёров и коротко переглядывается с Мародерами — с тем самым выражением, в котором есть и полная уверенность, и мальчишеское предвкушение последней проделки. В момент, когда все четыре палочки трогают свёрнутый пергамент, он задирает голову к стенам Хогвартса, тут же делая шаг в сторону Сэлвина, шепча ему на ухо короткое: «Смотри!» с самой довольной улыбкой.
[indent]И Римус как никогда был готов предоставить труды их последних недель в школе для всех желающих и не желающих.
[indent]В следующую секунду по всему замку будто проходит невидимая дрожь: из окон факультетских башен — Гриффиндора и Рэйвенкло — и у земли — они не забыли про Слизерин и Хаффлпафф — одна за другой вспыхивают искры всех цветов, и над Хогвартсом, прямо в воздухе, начинают вырисовываться их световые звери обволоченные серебристым сиянием — волк, олень, пёс и маленькая, юркая крыса. Они стремительно мчатся над шпилями, перескакивают с башни на башню, оставляя за собой длинные мерцающие следы; он видит: весь двор, а так же студенты, идущие следом за ними, на миг замирают, потому что от такой наглости и, он не побоится этого слова, красоты, невозможно сразу понять, смеяться или смотреть, открыв рот.
[indent]Почти сразу вслед за этим без предупреждения начинают звенеть колокола, и по двору расходится усиленный магией голоса — торжественные, звонкие, до неприличия самодовольные:
[indent]— Господа Лунатик, Бродяга, Сохатый и Хвост торжественно заявляют, что выпуск официально состоялся. — пауза, — И что преподавательскому составу наконец можно спать спокойно.
[indent]Он видит, как животные взмывают выше замка и сталкиваются в ослепительной вспышке; небо над Хогвартсом озаряется огромной золотой надписью: «MISCHIEF MANAGED». Буквы рассыпаются на тысячи искр, медленно оседающих на башни и превращающихся в светящиеся отпечатки лап, которые ещё несколько минут держатся на камне, будто сам замок на прощание улыбается им вслед. Громкий смех сбивает его волной, как и далёкие хлопки и визги тех, кто ещё оставался на территории школы. Впрочем, даже сам Римус не отказывается поднять руки вверх в победном знаке: до конца Люпин не был уверен, что у них получится всё, как они запланировали, и наблюдать за тем, каким образом магия четырёх студентов сработала в последний раз было личностной победой. Одного взгляда на Люпина можно было подумать, что дальше большей, чем все экзамены вместе взятые. Он не сдерживается от того, чтобы накинуть на плечи Сэлвина руки, вздыхая родной запах и приобнимая его, и весело, язвительно замечая:
[indent]— Никаких больше какашек на кровати, выходит, не грустишь? — и прежде, чем он успевает похвастаться тем, что идея была разработана им самим, следом на них обоих накидываются и остальные студенты, крепко зажимая волшебников в троекратные тиски. Всеми силами он пытается защитить Аларика от того, чтобы быть задавленным до момента, пока не позволяет себе рыкнуть: — Всё! Я не хочу быть убитым в свой первый день выпуска!
[indent]Римусу хотелось вложить в этот уход всё, что он не умел говорить вслух: надежду, благодарность, тихую, упрямую любовь — не только к самой школе, но и к людям, которые сделали его здесь тем, кем он стал. Ему казалось, что если достаточно сильно удержать в себе это чувство, то оно сумеет остаться в стенах Хогвартса, в его коридорах, в тёплом дыме над башнями, в чужих голосах и смехе, который столько лет был для него домом. И уже устроившись в повозке, среди собранных вещей, он уверенно садится рядом с Алариком, и ненавязчиво берёт его ладонь в свою, сжимая чуть крепче, словно одним этим касанием хотел удержать не только его, но и всё то, что ещё только предстояло начаться. Дорога до Хогсмида кажется ему одновременно слишком короткой и бесконечно долгой: колёса мягко стучат по земле, вокруг тянутся последние взгляды, прощальные жесты, обрывки голосов. И даже после, когда впереди проступает перрон, с ожидающими их выпускниками, шумный, тесный, полный багажа и чужих прощаний, Римус чувствует, как всё внутри него окончательно собирается в одно тихое, ясное чувство.
[indent]И чем дольше он думает о том, кому обязан больше всего, тем яснее ему становятся лица тех, кто сидит рядом в этой карете, а следом вышагивает по перрону — и тем отчётливее среди них проступает Аларик, как главное, тёплое, неотменимое присутствие, без которого этот последний путь был бы совсем другим.

Подпись автора

I could never go on without you

— green eyes —